– Вообще-то считается, что в такие леса лучше вовсе не соваться. На всякий случай. Волки лютые, сочувствия они лишены, спастись от такого, если тот задумал покончить с тобою, невозможно. Он умнее, сильнее и быстрее. Местные называют их «Волкодлаки» и пугают ими своих детей… Да вот только если ты душа твоя чиста, а намерения – тверды, ты можешь по доброй воле ночью в чащу направиться, сесть спокойно у дерева и Волкодлака звать.
– А как его позвать можно?
– Выть, как же еще. Имитировать волчий вой. Голову к небу поднимаешь и воешь тихонечко. Ночь должна быть темная, без луны. Посмотреть по календарю, когда луна новая зародиться должна, да за день до того и явиться.
– Это какие-то байки, – скривился бывший аспирант философского. – Есть тибетская практика Чод. Отсекание всего лишнего. Желающий берет ганлин, дудочку из человеческой бедренной кости, идет ночью один на кладбище. На звук ганлина слетаются демоны. И он им предлагает в качестве подношения свое тело.
– Мой знакомый ходил в непальской антикварный магазин и купил этот ганлин, – подхватила любительница «Киевского» торта. – Пошел на кладбище. Горы, ветер воет. Слышит – шепот какой-то вокруг, на языке непонятном. Знакомый – крепкий мужик, альпинист с разрядами, и даже ему не по себе стало, без всяких духов и демонов.
– «Бродить в одиночестве по пустынным долинам, трудиться на благо других и отдавать свое тело на съедение демонам…» – пришторив глаза рыжими ресницами, процитировал «философ».
Семенов свалился с жесточайшим гриппом, а я один отправился в Москву, на Арбат, искать художника по имени Анатолий.
Многие годы иконы черные по России ходят, да вот только найти их и распознать трудно. Поэтому большинство искусствоведов даже не верят в их существование. Образа адовы спрятаны внутри. Сначала пишется лик диавольский, потом – холст грунтуется, а сверху – уже икона обычная. Лесков о таких писал, в «Запечатленном ангеле». Чтобы найти адово изображение, надо краску сковырнуть. А кто же даст портить икону семнадцатого века, которая стоит как автомобиль. А если сковырнешь – а там и нет ничего, как это обычно и бывает.
– Я сначала беса рисую, а потом образ его намаливаю. Меня никто этому не учил, само пришло, – рассказывал Анатолий, – А может быть, и научили, да вот только не люди. Потому что как начал этим заниматься, сны странные ко мне приходят. Голоса слышу. Молитвы-то я все знаю – в Лавре учился. Я их сам переворачиваю, имена подменяю и смысл. Свечки перед иконой жгу. Сам их углем черню толченым. Три луны пройдет, облик силой пропитается, тут я сверху Богоматерь и пишу или Николая Угодника. Была женщина одна, с виду такая набожная, в длинном платье, платке, крест золотой на груди такого размера, как попы носят. И с Пасхой меня поздравляла, и с Троицей. Генеральская жена, в соболях вся и бриллиантах. Иконы выбирает как шелка на базаре. А у них в частном доме не то что просто красный угол, а целая часовенка. Говорит, иконы чудотворные у меня. А ведь так и есть. Через мои работы Диавола можно о чем угодно просить. Особенно хорошо о богатстве получается. Та генеральская жена и была богачкой, а за три года, что я ее знаю, еще больше поднялась. То один бизнес у нее, то другой. И сплошное везение, все само в руки плывет. Я ведь редко кого обманываю. Обычно люди знают, что покупают, специально за этим ко мне идут. Случайные покупатели редко у меня, да и многим таким я отказываю – сейчас уже могу себе позволить. Но генеральша столько платила, что язык не поворачивался ее прогнать. Хотя совесть меня, бывало, и мучила. Но я ее успокаивал, поглаживал, как кота расшалившегося. Говорил себе – да разве искренне верующий человек будет так на деньгах зациклен, разве будет все время золото у Господа выпрашивать. А значит, и поделом ей. А потом выяснилось, что не такая она наивная, как я считал. Да можно было и догадаться – такие наивными не бывают. Однажды пришла ко мне с просьбой странной. Муж у нее загулял на старости лет. Студентку себе нашел – восемнадцать, голос звенящий, глаза фиалковые, нрав кроткий. Такая вот опасная овечка. Аленушка с картины Васнецова. Только с гнильцой, которую генерал, конечно, не замечал. Мы, мужики, вообще редко гнильцу бабью чуем. А душа у девки была лисья. Меньше полугода ей понадобилось, чтобы старик сошел с ума и пожелал весь мир к ее ногам бросить. Мало ей было, что любовник и ее саму озолотил, и родителям ее квартиру купил, и одел ее как звезду кино, и перевел в платный институт, где только дети всяких банкиров учатся. Она для него была отдушина – не то любимая, не то доченька. Своих детей не дал им Бог. А девица сначала радовалась да дивилась новой сытой жизни, а потом привыкла, капризничать начала, все ей стало мало. Еще полгода назад мечтала стать парикмахером, спозаранку топала в дешевых кедах в ПТУ, да ворошила сальные волосы окрестных пенсионеров, которые записывались туда моделями. Не могла себе лишний гамбургер позволить в закусочной, которая ей казалась символом красивой жизни. А сегодня воротит нос от устриц – мол, какая пошлость, заказывать их в несезонье, за лохов, что ли, они нас держат. Конечно, она хотела, чтобы старик к ней ушел. Хотя казалось бы – живи да радуйся. Но кто ее знает – может, и полюбила его. Или боялась, что сказка кончится, он новую себе музу найдет. Начала на него давить. Генерал даже в кардиологию слег – так непросто ему было. Жена подозревала что-то, потом детектива наняла и выследила их. Он глупо оправдывался – «это не то, о чем ты подумала, я ее просто опекаю». Как орала генеральша: «Опекун хренов! Я тебе твой орган опеки ночью ножницами ржавыми отсеку!» Жена орет, девушка плачет. Девушка-то хитрее себя вела. Надела маску страдалицы. Что она все понимает, просто тоскливо ей без любимого, сохнет и чахнет. Вот генерал однажды и стукнул кулаком по столу – ухожу. Считал, что поступает справедливо. Жизнь-то одна, хотел счастья на старости лет, раз уж выпало ему такое, нежданное. А жену бросать совсем не собирался – и денег вдоволь оставил ей, и квартиру на Кутузовском проспекте, и домик в Загорянке, и автомобиль с шофером. Он и не понимал, почему она так взбесилась – ведь последние десять лет не было между ними любовной близости. Жили в мире, но скорее как хорошие друзья. Зачем ей понадобилась вдруг его верность. Генеральша напилась успокоительного, взяла себя в руки, наняла психотерапевта и тренера по йоге, пришла в себя. Муж ее радовался, что так легко все вышло – каждую ночь засыпать рядом с хрупкой девой, которая смотрит на него влюбленно и в лысину на темечке его нежно целует. И жена образумилась, стала вежливой и дружелюбной. Говорю же, мужик гнильцу бабью не чует. Даже профессиональный военный, генерал. А она затаилась как змея, выжидала. Пришла ко мне и говорит: думаешь, не знаю я, чем ты занимаешься, что у тебя за иконы. Про тебя слухи по городу ходят, а знакомых у меня много. Я с самого начала все знала, просто не говорила тебе. Но тебя убить мало за такое – людей честных обманываешь, чертям молиться заставляешь. Я испугался сначала. Оправдываться начал, лебезить. Она ведь могла легко меня раздавить. Кто она и кто я. В багажник меня запихнуть, отвезти на окраину, да и похоронить в двойной могиле, как бандиты часто делают. Никто и не хватится. А если хватится – так и не найдет никогда. Но генеральша меня успокоила – не собирается она зло мне чинить. Только я должен ей помочь. Написать особенную икону да заговорить ее так, чтобы люди, в чьем доме она окажется, болели и сохли, пока не помрут. Я сначала отказался. Я ведь не колдун какой. Я художник просто. Так, чувствую кое-что. Но только по своему узкому профилю. Но она как пиявка прицепилась. Говорит, у тебя есть выбор – или сам сгинешь, или мужа моего и шлюху его со свету сведешь. Ну что делать – я приступил к работе. Три дня перед пустым холстом сидел, ничего в голову не приходило. Сам иконам своим молиться начал – чтобы указали мне путь. И вот однажды сработало. Рука как будто бы сама водит кистью. Сначала рисую, потом осознаю. Какие-то черные линии шли ломаные, как мрачная мандала. Потом из них бесы начали прорисовываться. Три беса. У всех уши с кисточками, как у рыси, оскал собачий, а глаза – человеческие. Глаза мудрых спокойных стариков. Самому было страшно с иконой этой в одном помещении спать. Все мне казалось, бесы за мною взглядом следят. Я на ночь икону тряпицей накрывал – так было спокойнее. А что творилось у меня в доме, пока икону писал. То чашки все разом со стола на пол упадут. То вдруг в дверь кто-то ломится начнет, а открою – там и пусто. То шепот слышу. То кто-то противным тонким голосом смеется за спиной у меня, издевательски так. Сон я потерял и аппетит. Еще однажды сплю, вдруг чувствую на лице своем дыхание чье-то. Холодное такое и гнилостное. Как будто бы землей и червями дождевыми пахнет. Я глаза протер и обомлел. От ужаса тело ледяным стало. Дед мой, покойник, на краю кровати сидит и смотрит на меня. Наклонился низко, нюхает мое лицо как пес. Я деда едва помнил, он помер, когда я мальчишкой совсем был. Он мне запомнился веселым, громогласным и добрым. А тут – лицо-то дедово, но выражение… Как будто бы чужой человек в его шкуре. А глазницы – пустые. Нет глаз у него – просто дыры на лице. Но почему-то нет сомне