– Обещаю, – зачем-то повторил я.
Неудача за неудачей. Каждый след, который находил Семенов, оказывался ложным. Сплошная недосказанность. Как будто бы судьба играла с нами в прятки.
Шли недели. Семенов стал невнимательным к работе, и в офисе сплетничали, что скоро его уволят. Делал то, что никогда не позволял себе раньше – и опоздать мог, и перенести важные переговоры, и отмахнуться от выгодного контракта, и перепутать документы. Я старался не терять бдительности и прикрывал его как мог. Воспринимал эту работу как вариант послушничества. Я никогда не верил в случайности – гораздо ближе мне была мысль о продуманной совершенной гармонии всего происходящего. Не бывает в нашей жизни случайных людей и случайных событий. Все это – огромная математическая формула, каждое звено которой ведет к следующему. Поэтому я не роптал, терпел, старательно делал хорошую мину при плохой игре. Наверное, я был идеальным ассистентом. Забегая вперед – все, что я пережил за те недели, помогло мне в будущем. Помогло сделать карьеру. Я научился быть внимательным, глушить эмоции, отстраняться от обстоятельств, разыгрывать несколько квестов одновременно.
Семенова интересовало только наше расследование. С каждым днем он становился все мрачнее, все больше уходил в себя – время шло, а мы топтались на одном месте. Каждый день как будто бы отбирал у его Алены возможность вернуться к нормальной жизни.
В какой-то момент у нас обоих начали сдавать нервы. Семенову было куда хуже, чем мне. Я же был съедаем горчайшим чувством вины, которое не давало мне ни спать, ни есть, ни радоваться солнечному свету. Я ощущал себя соучастником страшного преступления и были моменты, когда я был готов пойти в милицейский участок и написать заявление. Признаться про Алену. Ну и пусть, что я тоже понесу наказание. Не важно, что меня запрут – зато душа освободится. Семенов, конечно, был не дурак и понимал все. Каждый день меня уговаривал – потерпи еще хоть чуть, вот я завтра встречаюсь с таким человеком, он что-то знает, давай хотя бы неделю оставим все как есть. Но «такой человек» оказывался очередной пустышкой, и неделя шла за неделей, а ничего не менялось. На исходе двадцатого века, в маленьком садовом товариществе, в глубоком подвале, за семью оковами, на цепи сидела несчастная, потерявшая рассудок молодая девушка. И я ничего не мог поделать. Даже не так, даже страшнее – я мог, но не решался.
Куда ушла вся моя очарованность Семеновым? Куда испарилось теплое к нему отношение?
Мне как будто бы удалось снять с него маску, за которой я разглядел суть – мелкая душонка, лютый эгоизм, трусость, самонадеянность, жестокость. Сначала он сам был настолько холоден к своей семье, что даже не заметил, как они попали в страшную секту. А потом почему-то возомнил себя круче профессиональных психиатров и решил, что он лучше знает, как спасти одичавшую дочь.
Икону с волчьей пастью Федор с детства помнил. Жили они бедно – дом покосился, всего одна корова, да и та капризная, тощая и постоянно хворающая, вечная картошка на завтрак, обед и ужин. И хлебный супчик – похлебка бедняков. Мира в семье не было. Несчастливый темный дом. Мать, вымотанная девятью родами, быстро состарилась. Ее тело напоминало позабытое тесто, забродившее и позеленевшее. Громкий голос, склочный нрав, усики топорщатся над верхней губой, как у агрессивного весеннего жука, тяжелая рука, которой она направо и налево раздавала подзатыльники. Из девятерых детей выжили только четверо, Федор старшим был. На его плечи сызмальства возложили почти весь домашний труд – матери вечно было дурно, отекали ноги, кружилась голова, шла носом кровь. Федя и жалел ее, и боялся. Иногда мечтал, чтобы она умерла – чтобы ее повело, когда идет к колодцу за водой, уцепилась бы она руками за склизкие поросшие влажным мхом стенки, да и провалилась вниз. И поглотила бы ее темная вода. Но чаще ему было стыдно за такие мысли. Из всех четырех братьев он был самым умным – вовремя научился помалкивать и отступать назад. Когда дома начинался скандал, он забирался под лавку – худенький, жилистый, верткий – ему удавалось прибиться к самой стене, как будто бы его и не существовало. Поэтому попадало ему реже, чем другим.
Отец с ними почти не общался. Он был замкнутым, молчаливым, мрачноватым, вечно уходил по каким-то своим делам, о которых предпочитал помалкивать. Иногда отсутствовал и по три дня. При этом он не был похож на других мужиков в деревне. Совсем не пил, разговаривал спокойно и образно – и не скажешь, что у него образования – один класс сельской школы.