– Да померещилось тебе! Нет там никого! Ступай к себе на печь!
– Ты спи, спи, Федя. Волчий вой я слышала. Долго выли, протяжно, тоскливо так…
– Опять ты со своими волкодлаками, – поморщился он. – Мам, ну что ты как маленькая. Это все сказки.
– Спи, – как загипнотизированная, повторила мать. – Я же не мешаю тебе. Я тут еще постою и тоже пойду.
А на рассвете выяснилось, что не обмануло ее предчувствие. Беду принес в их дом волчий вой.
Соседка прибежала, в дверь замолотила кулаками спозаранку. «Горе, горе-то какое!» – голосила она.
Мать выбежала из дома в ночной одежде. Дети, сонно протирая глаза, прилипли к запотевшему окну.
– Батька ваш… На батьку вашего звери напали в лесу! – голосила соседка.
Мать зажала кулаком рот, до крови кожу прокусила – только чтобы не закричать.
– Разорвали… Тело его там лежит, попонкой его накрыли… И не осталось от него ничего почти… Внутренности все выели ему, пустой живот… Что же это такое происходит… Разорвали…
Младший брат, Коленька, тихо заплакал.
Похороны Федя не помнил – все прошло быстро, тихо. Тело отца им не показали – ничего от него и не осталось. Косточки обглоданные в шмотках подгнивающего мяса – сложили в короткий гроб, заколотили, да на кладбище местное отнесли. Там же, на могилке, мать молча выпила с теми немногочисленными соседями, кто из уважения к ней пришел попрощаться. Да и слегла – отвернулась к стене, и ни до чего ей дела не было.
Икону с волчьим ликом Федя потихоньку от матери спрятал. Обернул в тряпицы и закопал за сараем. Знал, что, если мать ее увидит, в бешенство придет и порубит в щепки. Объявит кусок деревяшки врагом. Проще переживать горе, когда у тебя есть враг. Когда можно переложить на него и чувство вины, и ответственность.
До сорокового дня об иконе он не вспоминал. Трудные были дни – братья ходили тихие, мать все время плакала, дом пустила на самотек. И не любила она давно мужа своего, чужаком он для нее был, человеком из другого мира. Но разве привычка – не разновидность любви. Годами живешь бок о бок с человеком, можешь с закрытыми глазами узнать и запах его макушки, и звук его шагов, и тепло дыхания. Вроде бы нет между вами ни тепла, ни близости – да что там, и слова доброго друг другу не скажете, но все равно как будто бы прорастает он в тебя. Становится твоей частью, которую если и отрывать, то с кровью. Отец не принимал участия в их жизни, но без него дом опустел. Совсем другим стал дом.
Дети ее старались не трогать. Хотя ее отстранённость пугала не меньше, чем мысли о страшной кончине отца. Соседи из жалости подкармливали их хлебной похлебкой. Мрачные были дни, длинные, пустые.
И вот на сороковой день мать вытащила себя из кровати, соорудила нехитрые поминки – сварила картошку, капусту квашеную из погреба принесла, позвала соседей. Кто-то принес домашний яблочный самогон. О покойнике никто не мог вспомнить ничего хорошего – друзей у него не было, соседей сторонился, никто о нем ничего не знал. Поэтому выпивали и закусывали молча, только изредка кто-нибудь вздыхал тяжело: «Эх… Судьба…»
Той ночью Федор долго не мог уснуть, ворочался, смотрел сквозь жиденькие занавески на желтый диск луны. Ему представлялось, что отец на краю его кровати сидит и смотрит укоризненно. Мол, что же ты, Федька, я тебе такое сокровище доверил, сделал тебя Хранителем. А ты пропустил все мимо ушей.
И тогда Федя тихонько из кровати выбрался и прямо босиком отправился в сарай. Раскопал икону, развернул, свечку зажег. Смотрел, смотрел – и никак в толк взять не мог, что отец нашел в ней. Может быть, просто крыша у него к старости поехала, и он придумал мрачный и по-своему красивый мир, в котором был и Великий Волк, и возможность бегать по лесу в жажде охоты, и темная магия, и тайные собрания посвященных. А на самом деле – старый кусок деревяшки, когда-то созданный таким же сумасшедшим романтиком.
Но Федор решил слово сдержать.
Каждый вечер он прятался в сарае с огарком свечи и на икону смотрел. И спустя какое-то время ему начало казаться, что и волк нарисованный тоже на него смотрит. Как будто бы сначала волк не обращал на него внимания, притворялся картиной. А потом вдруг заинтересовался и ожил. Глаза у него были внимательные, умные и злые. Федор не знал, что ему делать дальше. Не всегда он мог выдержать напряженный волчий взгляд. Иногда так голова начинала раскалываться, словно кто-то сзади подошел и булыжник на темечко ему опустил. Он старался расслабиться и довериться волку.
А потом Волк начал во сне к нему приходить. Сначала осторожно – Федя видел смутный образ, очертания. Всегда Волк вмешивался в сюжет сна, появлялся грубо и некстати. Держался поодаль, наблюдал, но не заговаривал. Однажды Федя во сне попытался пойти Волку навстречу – тот метнулся в сторону и скрылся в лесу.