И вот наступила та самая ночь, когда кто-то из них, вынырнув из чуткого поверхностного скупого сна, закричал: идут, начинается! Беготня, сутолока, передернутые стволы, холодная тяжесть гранаты в правой руке. Федор почти ничего не помнил – как будто бы часть сознания его покинула, не желая становиться свидетелем надвигающейся мясорубки. Вот он аккуратно бинтует грязные, со следами запекшейся крови, портянки – так медленно, как будто бы время остановить пытается. Вот растерянное лицо брата: «Феденька, да что же так… Так вот быстро…» И его, Федора, уверенный голос в ответ: «Ты главное, брат, за мной держись. Сейчас тут такое начнется, но ты думай о том, чтобы меня из вида не терять. Все время будь рядом!» Он так говорил и чувствовал себя обманщиком. Авторитет старшего брата – Коля верил ему и кивал, хотя в глубине души, наверное, понимал, что это не план, а только лишь пустая бравада. А может быть, и правда думал, что у Федора есть какой-то спасительный секрет. О Федоре разное в деревне болтали – впрочем, как и обо всех бирюках и одиночках. И что колдует он, и что умеет на языке зверином разговаривать, и что черт к нему по ночам приходит чай пить и дела важные поручать.
Влажная холодная глина под щекой – они с братом лежат рядом в окопе. Небо полыхает. Кто-то совсем рядом кричит от боли как бык на скотобойне. Горячая кровь на лице – много, глаза заливает. Чужая кровь. Чужие невидящие глаза широко распахнутые, в них отражается тусклое темное небо. Лицо мертвеца безмятежное, он уже под опекой Харона, плывет на ту сторону черной реки, он подождет на другом берегу и на правах свояка встретит опоздавших. Слезы на щеках брата, Федор шепчет ему: «Спокойно!»
Их полк продержался всего полтора часа. полтора часа – и нет никого. Может быть, эти часы спасли кого-то другого – кто ждет поодаль, готовится дать отпор. И вот чавканье сапог по глине. Они остались с братом вдвоем среди мертвецов. Последние живые – и вот в их лица смотрят штыки, они слышат отрывистую речь на чужом языке, и оба понимают, что это все.
«Прости меня», – тихо говорит Федор.
«Прости меня», – тихо отвечает Николай.
Казалось бы, закрыть глаза, принять разрывающую боль и улететь, расправив отросшие крылья, над елями, над ночными полями, над фронтовыми огнями – к черной луне, которой нет дела до этой войны.
Федор был готов – зажмурившись, он сжимал вспотевшую холодную руку брата, отсчитывал секунды, как будто собирался прыгнуть с обрыва в реку. Но ничего не происходило – одна секунды, две, три. Смерть почему-то не спешила заявить на него права, хотя давно было ясно, что сегодняшней ночью он ей обещан.
Тогда Федор и увидел отца-покойника. Открыл глаза – нет врагов, нет штыков, только отец на краю окопа стоит. На нем рубаха синяя, кушаком подвязанная, черные штаны – так его хоронили. Лицо совсем исхудало, щеки ввалились, глаза запали и были такими белыми, зрачков не видать.
В первый момент Федор решил, что смерть все же за ним пришла, просто он ухитрился пропустить момент перехода, не почувствовать боли.
– Папа?
– Да. Федя. Поднимайся. Один ты тут остался. Я тебе скажу, что надо делать, чтобы вернуться домой.
– Разве я не…
– Живой ты, – сурово перебил отец. – Не могу я тут долго с тобой.
– А Коля… – Федор близоруко прищурился, вертя головой в поисках брата, который еще минуту назад вроде бы был совсем рядом.
– Нет больше Николая, – бесстрастно сказал отец. – Один ты теперь.
– Но как же…
– Торопись. Вылезай оттуда. Тебе надо бежать на восток. Долго бежать, километров двадцать. К утру доберешься. Там ваши. Расскажешь им все как есть. Будешь делать то, что они скажут. Отправишься в тот полк, в который они велят. Знай – волки тебя хранить будут. Пройдет время, ты вернешься домой. Не забудь про икону. Ты хорошо ее спрятал?
– В лесу закопал, – растерянно сказал Федор. – Не найдет никто.
– Вот и хорошо. Икона та – твоя жизнь. Ради нее волки тебя сохранят. Но и ты будь осторожен, – голос отца звучал глухо, в груди у него булькала слизь.
– Я с ума схожу.
– Нет. Поднимайся. Мне надо уходить.
На слабеющих ногах Федор выбрался из окопа. Весь в глине, в грязи, в крови. Он сначала увидел тех, кто направлял на него штыки, кто должен был препроводить его на другую сторону Стикса. Они лежали на земле лицом вверх, и у всех троих животы были вспороты. Двое рядом, один – чуть поодаль, и над ним какая-то тень черная копошилась. Федор шагнул ближе – посмотреть, что происходит, и отшатнулся – волк огромный, матерый, с блестящей серой шерстью, поднял от мертвеца перепачканную в крови оскалившуюся пасть и посмотрел прямо на него. Зарычал предупреждающе – моя добыча, не подходи, не тронь. Крупный волк, таких и не водится в здешних местах.