У меня был опыт осознавания во сне. Все-таки это были девяностые – время, когда люди играли с бессознательным как с причудливой головоломкой. Вдохновенно, погруженно и в священном отсутствии жажды результата. Я читал и Кастанеду, и Тайшу Абеляр, и многочисленных их русских толкователей. Знал, что во сне можно нащупать момент, когда ты точно понимаешь, что реальность вокруг – ненастоящая. И начать управлять декорациями и событиями, и путешествовать по удивительным мирам.
Я пытался провернуть это с Волком, но тот был сильнее. Как только я подходил ближе, пытался опустить руку на его холку, заговаривал с ним, он просто испарялся в воздухе как голограмма.
Татьяна рассказывала – Волк ее брата во сне мучил. Куда-то звал, обещая свободу и блаженство.
«Не ходите, дети, в лес, Волкодлак вас растерзает!»
Для меня же появление Волка было не сладким терзанием и позывом перейти запретную черту, но скорее любопытным квестом.
Шло время, его присутствие казалось все более длительным и осязаемым. Однажды Волк повернулся ко мне спиной и куда-то неторопливо побрел, мне оставалось только следовать за ним. Мы шли по моему родному городу, где с самого детства мне был знаком каждый закоулочек, и все было так осязаемо и ярко, как наяву. Волк вел меня в городской парк, но не в благоустроенную его часть, а в дикую, больше напоминающую лес. Люди сюда практически не совались – бездорожье, крапива да комары. Только молодежь иногда приходила выпить пива на поваленном бревне – в этом было хоть подобие вызова социуму. Волк остановился возле поваленной березы, обернулся и внимательно на меня посмотрел. Как будто бы хотел, чтобы я запомнил дорогу. Потом мы продолжили путь, пока не добрались до небольшой проплешины между деревьев. Здесь было поваленное бревно, поросшее влажным мхом, на которое я и присел, Волк же еще раз обернулся, посмотрел прямо мне в глаза и растворился в воздухе, обратившись в облачко беловатого тумана.
Место, которое он показал, я хорошо запомнил. Как будто бы мне вручили карту – только вот не сказали, а что же находится в заветном пиратском сундуке.
Это было совершенно шизофреническое желание – следовать каким-то знакам, полученным во сне. Но в последние дни реальность вокруг меня плавилась, принимала какие-то не подчиненные логике формы, и я решил, что ничего не потеряю, если схожу в пустынную часть парка, на ту полянку, которую показал мне Волк.
За несколько дней до очередного новолуния моя девушка Татьяна за ужином вдруг сказала:
– А ты знаешь, Артем, ведь это наш последний вечер вместе.
– Что? – удивился я. – Ты решила бросить меня? Но…
– Все не так просто. Ты говорил во сне.
– Опять начинается? – нахмурился я.
Какого труда мне стоило держать Татьяну в рамках реальности, не дать ей скатываться к привычному морю безумия, покачиваться в его нежных волнах.
Молодым и красивым безумие к лицу. Людям нравится смотреть в чье-нибудь красивое лицо и разгадывать чужие тайны. Красавица с сознанием, похожим на лабиринт Минотавра – это притягательно, как сюжет европейского авторского кино. Но я волновался за Таню.
Странно, я был так молод, я еще не задумывался о том, чтобы пережить волшебство родительства, почувствовать себя богом-творцом. Но в отношении этой женщины испытывал именно что-то похожее на отеческую заботу. И переживал я за нее по-отечески. Она так и не стала для меня смыслом жизни. Я ее по-своему любил – была и страсть, и щемящая нежность, и желание любоваться ее лицом, когда она глубоко задумывается, спит или рисует свои странные картины. Были какие-то планы. Я мечтал вывезти ее к жаркому морю, гулять с нею душной ночью близ буйных кустов жасмина, засыпать в гамаке, на пляже, есть диковинные фрукты с ножа, наблюдать за далекими спинами играющих дельфинов. Мечтал и о чем-то обычном – научить ее кататься на велосипеде, выбраться вместе с палаткой к большому озеру и печь там картошку в костре. Однако каких-то размашистых воздушных замков – как мы вместе стареем, как у нас дети и внуки, как мы покупаем домик-дачку с заросшим старыми яблонями садиком – не было. Не было никогда.
Я точно знал, знал с самого начала, что мы вместе ненадолго, мы – беззаботные попутчики, делящие купе. Но я также знал, что без меня эта девушка пропадет. Она – бумажный кораблик, который выпустили в уличный ручеек.
Я не сомневался, что, даже если мы расстанемся сейчас, у Тани не будет отбоя в кавалерах. Но пройдет пять лет, десять, двадцать, ее виски посеребрит седина, губы станут тонкими, а взгляд – мутным, потому что она постепенно растворится в океане собственного бессознательного. И то, что сейчас в ней так привлекает – ее безмерная чувственность, ее умение делить каждую эмоцию на оттенки, ее гурманское отношение к ничтожным частностям мира, ее готовность прислушиваться к полунамекам, снам и смутным предчувствиям – это ее в конце концов и погубит. Общество приклеит на ее испещренный морщинками лоб несмываемый ярлык – «городская сумасшедшая».