Вечером мне позвонил Семенов – как почувствовал неладное.
– У тебя есть какие-то новости?
Я соврал, что новостей нет, и по затянувшемуся молчанию понял, что он не вполне доверяет мне. Все-таки у него было чутье зверя.
– Я рисую карту, – наконец нехотя признался он. – Петр упомянул, что встречались они в заброшенном помещении, которое было похоже на больницу. Я отметил все подходящие места в городе и окрестностях. У нас всего шесть адресов. Собираюсь посидеть над ней, а послезавтра утром взять отгул и все прочесать. Ты со мной?
– Да, конечно, – вынужден был согласиться я.
– Ты какой-то странный сегодня.
– Просто не выспался. Какая-то чертовщина всю ночь снилась, и теперь голова деревянная, – я старался держаться естественно.
– Да уж… – немного расслабился Семенов. – Меня каждую ночь тоже кошмары мучают… Ничего, Артем, скоро все это закончится. Я чувствую.
– И я, – в этот момент мне даже не приходилось врать.
Все действительно скоро должно было закончиться. И каким будет финал – зависело теперь только от меня одного.
Поросшие некошеной травой шесть соток Семенова одной стороной выходили к пролеску, там я и затаился. Ждать пришлось долго – один час шел за другим, но ничего не происходило. Семенова не было. Меня не волновало ожидание. Не был я мучим ни скукой, ни усталостью – мои ноги будто бы пустили корни во влажную глину. Я ловил лицом мягкий прохладный ветер и с наслаждением вдыхал аромат августовского леса. Переспевшие листья, прелая трава, пропитанная ночными дождями почва. Это было удивительное состояние – я как будто бы слился с лесом, стал его частью. Молодого мужчины по имени Артем, сомневающегося, нервного, отчасти воина, отчасти пленника иллюзий, больше не существовало. Я стал таким же, как окружавшие меня деревья. Всего лишь крошечная часть этого огромного, колышущегося под поглаживаниями ветра пространства, не знавшего иных законов, кроме вечного круговорота времен.
Я понимал язык деревьев, я стал таким же медленным и лишенным эмоций – подставляя начинающие вянуть листья вечернему солнцу, я спокойно ждал, когда пойдут ледяные дожди, и на корнях моих сомкнутся кандалы льда. Я был погружен в это лишенное тоски осознавание подступающей старости и ожидание длинного мертвого сна.
Это людей так страшит бег времени, потому что им ведом лишь единственный его отрезок, стартующий с первым квакающим плачем в родильной палате и заканчивающийся последним «простите меня, пожалуйста» на смертном одре. Деревья же могут позволить себе спокойное принятие этой тьмы и благодатное растворение в ней, потому что их шершавые спины много раз щекотало первое неуверенное прикосновение мартовского солнца. Деревья знают наверняка – пусть ничто не вечно, но и каждый финишный флажок всего лишь означает новый старт.
Руки мои взлетели вверх, я плавно покачивал ими ветру в такт, и это было так естественно и приятно.
И вот из этой медитации меня наконец выдернул звук чужих шагов. Я не сразу пришел в себя, а когда, встряхнув головой, сфокусировал внимание на окружающем мире, успел заметить Семенова, скрывшегося в доме. Он был погружен в себя и рассеян – долго рылся в карманах в поиске ключа, потом не сразу смог попасть им в замочную скважину.
В доме он пробыл недолго – может быть, четверть часа. Подождав, когда он скроется из виду, аккуратно затворив калитку, я подошел к крыльцу.
Как ни странно, я совсем не нервничал. Мое тело не подавало сигналов об опасности. Даже когда я спустился по темной лестнице в подвал и услышал за дверью приглушенное рычание, мое дыхание оставалось спокойным.
Повернув в замке ключ, я отворил вторую дверь и сразу же встретился с тяжелым взглядом Алены.
Она стояла на четвереньках – плечи напряжены, на исхудавших голых руках видна каждая жилка. Голова пригнута к земле как у готового к атаке пса, глаза налились кровью, с оскаленных пересохших губ свисает красноватая струйка слюны.
Вокруг разбросаны части тела грубо выпотрошенной курицы – Алена только закончила ужин. К ее перепачканному бурой грязью подбородку прилипло несколько влажных перьев. Девушка тяжело и хрипло дышала, а когда я сделал шаг вперед, из ее губ вырвалось предупреждающее рычание.
В ее взгляде не было ни толики осмысленности.
Худенькая полуголодная молодая девица, много месяцев не видевшая свет солнца, почти безнадежно заблудившаяся в чащобах собственного сознания, она все-таки была сильнее меня. В ней была необузданная дикость раненого зверя, который будет до последней капли крови защищать свою территорию. Ее инстинкты говорили – прыгни вперед и порви его горло, ее питали грубые низкие частоты леса и съеденной небом черной луны.