— Леди, послушай… Я понимаю, что ты сердишься. И понимаю, почему. Я сейчас осознал, что все слова, что говорил тебе в последние дни, были не теми. Неправильными. Ненужными. Я доверяю тебе. Доверяю, и как другу, и как мастеру. Я не собирался оспаривать твоего решения, правда. Но мне, действительно, было обидно осознать, что враг ускользает из моих рук, сковывая меня путами договоренностей. Я не знаю, убил бы я его, представься мне случай. Но чувствовать свое право на месть было приятно. И я вспылил, когда понял, что твое соглашение с Саламандрой лишает меня свободы выбора. Помнишь, ты сказала мне, что с тобой наедине я могу быть искренним? Говорить и спрашивать, о чем угодно? Так вот, я и говорил. Наедине. Так же, как и с Санькой: ты разрешила мне делиться с ним любыми переживаниями, касающимися тебя.
Вин замолчал, переводя дыхание и прислушиваясь. Ему стало грустно при мысли, что весь монолог пропал втуне. Скорее всего, Леди не услышала ни слова, занятая собой, своими мыслями. Внезапно в комнате за его спиной скрипнула половица. Наемница перенесла вес с одной ноги на другую и тут же замерла. Ободренный, ученик продолжил, устремив взгляд в потолок, но видя перед мысленным взором серьезные глаза своей наставницы.
— Наверное, ты злишься, полагая, что я так бесцеремонно воспользовался твоим предложением общаться проще и ближе. Наверное, думаешь, что я принял твое доверие за позволение дерзить и спорить. Это не так. Я, на самом деле, ужасно устал скрываться за твоей спиной. Мне хочется активности. Мне хочется пробовать свои силы. Со стороны, думаю, мое поведение выглядит смешно. Но я уже не могу просто сидеть, сложа руки. Я хочу расширять горизонты, применять навыки на практике, изучать окружающий меня мир… Это не значит, что я не ценю твоей помощи. Твое участие в моей судьбе бесценно. И я понимаю, теперь понимаю, что твоя договоренность с Саламандрой вызвана желанием защитить меня. Но отреагировать иначе я бы не смог. Прости, я не стану обещать тебе быть более сдержанным. Боюсь, у меня не получится. Но я хочу, чтобы ты знала, что обидеть тебя — худшее, что я могу себе представить. Не из страха наказания, не из-за боязни потерять твое расположение… Из-за нежелания причинить тебе боль. Я не хотел, правда. Прости меня.
Повисла тишина. Долгих пять секунд Ирвин вслушивался в лишенное звуков пространство, пока не понял, что, все же, потратил слова напрасно. Наставница или не слышала, или не захотела услышать. Раздосадовано выдохнув, дампир уже намеревался подняться, когда дверь вдруг подалась назад, открываясь. Потеряв опору, ученик упал на спину, и, бросив взгляд снизу вверх, увидел над собой внимательно вглядывающуюся в его лицо наемницу. Глаза Леди, действительно, были серьезными. Ее тело сковало напряжение, сквозившее в жестах: не отдавая себе отчета, мастер машинально потирала большим пальцем шрам от ожога на предплечье. Женщина пытливо изучала выражение лица Ирвина, словно пытаясь поймать малейшие отголоски лжи. Дампир так и замер, лежа на спине, не решаясь пошевелиться. Наконец, Леди кивнула, отвечая своим мыслям, и протянула руку ученику, помогая подняться.
— Вечером ты едешь со мной в «Тыкву», — ровным тоном произнесла она, не выдав никакой иной реакции на услышанное. — Выезжаем в половине девятого. Будь готов.
Ирвин, отвлекшийся на то, чтобы привести в порядок одежду, резко поднял голову и удивленно уточнил:
— Но ведь всего восемь дней из десяти прошло!
И тут же зажал рот рукой, осознав, как именно выглядит его реплика на фоне недавнего раскаяния. Леди воззрилась на него с негодованием, но уже через секунду уголки ее губ дрогнули, растягиваясь в улыбке. А еще мгновение спустя мастер уже хохотала, запрокинув голову и прикрыв ладонью глаза.
— Ты совершенно прав, — отсмеявшись, сообщила наставница, все еще продолжая улыбаться. — Обещать что-то, в твоем случае, абсолютно бессмысленно.