Я ударил кулаком по стеклу. И оно разбилось. Я охнул от боли. Повсюду была кровь. Она текла по моей руке, капала на мои босые ноги.
Заставив себя отвести взгляд от лужи крови, я всмотрелся в ночь. Псы были там, за забором, все они были живы. Я застонал от боли.
Я видел, как рука с пистолетом поднялась опять. Стрелок целился.
– Нет-нет, – простонал я.
Закружилась голова. У меня подкашивались ноги.
Собрав остатки сил, я крикнул:
– Бегите!
Последним, что я видел, были псы, бегущие прочь.
Глава 51
В бреду
Виделось мне, будто я лечу над землей. Внизу промелькнул мой поселок, коричневая высотка, в которой мы жили с мамой. Я парил над золотыми куполами Города, точно Жар-птица. Внизу я видел псов, детей, милиционеров, бомжей. Я кружил над Мусорной Грядой и Великим Лесом.
Я видел моих псов – Дымка, Везунчика, Ушастика, Мамусю, Луну, Месяца, даже Бабулю. Я видел, как они бегут по лужайке, подняв головы и глядя на меня.
– Ко мне, ко мне! – звал их я. – Тут так красиво!
Но я знал, что они не могут оторваться от земли.
Я летел над парком развлечений. Псы бежали внизу, они лаяли. А потом я вдруг увидел их в кабинках колеса обозрения. Они поднимались все выше, и когда их кабинки замерли на вершине круга, псы взлетели! Взлетели, расправив широкие крылья. «Динь-динь-дилинь», – пело колесо обозрения.
– Какие же вы у меня умницы! – рассмеявшись, я захлопал в ладоши.
Мамуся облизывала, облизывала, облизывала мое разгоряченное лицо. За ней сиял яркий свет. Я протянул руку, чтобы погладить ее по голове, но Мамуся оттолкнула мою ладонь, говоря:
– Ну-ну, малыш, щеночек мой.
Мне виделось, как я забираюсь на Самое Высокое Дерево во Всей России. Виделось, как я сражаюсь с огромными кабанами.
Я видел Рудика с его ледяными голубыми глазами, Таню – побитую, всю в синяках.
Видел маленькую школьницу Аню: она гуляла по большой площади, выложенной красными камнями. Аня не узнала меня.
– Уходи, шелудивый пес, – сказала она.
Мне виделся Дымок. Стояла холодная зимняя ночь, а Дымок пел о нашей жизни.
Мне виделось, как я сижу на коленях у бабушки Инны, а она баюкает меня, поет мне песни из древних времен.
Виделась моя мама. Она напевала одну из этих песен, укладывая меня спать. Ее голос переплетался с голосами бабушки Инны и Дымка, музыкой колеса обозрения и мужчины с аккордеоном, скрежетом поездов в метро, смехом бездомных. И все вместе это порождало диковинную музыку, самую прекрасную в мире.
Глава 52
Прочь
Я открыл глаза. Пахло мылом. Пахло чем-то острым. Еще я учуял запах рвоты и мочи – как на станции метро. Может, я опять на вокзале, с Рудиком, Таней и Пашей? А эта жизнь с псами мне просто приснилась?
Я попытался сесть.
– Нет, дитя, нет. Ты должен лежать.
Она была одета в белое, а над головой у нее, казалось, поднимались белые крылья – как у чаек над Большой Рекой.
Мне хотелось спросить у нее, кто она. Ангел? Или, может быть, сестра милосердия? Я провел языком по иссохшим губам. Хотелось пить. Я открыл рот. Единственное слово, которое мне удалось произнести, удивило нас обоих.
– Псы…
Не знаю, сколько они держали меня в детском отделении больницы. Мне сказали, что я потерял много крови, когда разбил окно той ночью.
– Кто бы мог подумать, что столько крови может вылиться из такого маленького мальчика, – сказала медсестра, суетясь вокруг меня.
В руку попала инфекция, началось заражение, у меня была такая высокая температура, что все думали, мол, я не выживу.
Когда мне стало легче, меня принялись истязать вопросами: «Как тебя зовут?», «Сколько тебе лет?», «Почему ты живешь на улице?», «Где твоя семья?»
Но я не отвечал на эти вопросы. Я смотрел и слушал. Я знал, что уже не в приюте. Я был в больнице в Городе. А раз я все еще в Городе, значит, я могу найти свою стаю. Я должен найти свою стаю. У Мамуси щенки. Я нужен им. Я должен позаботиться о них.
Нужно было сбежать.
Я изучил расписание медсестер и врачей, знал, когда они приходят, а когда уходят. Однажды ночью, когда все врачи разошлись по домам, а сестры уснули, я выдернул из руки иголку (трубка тянулась к флакону, установленному рядом с моей кроватью). Я выскользнул из постели. У меня не было ни одежды, ни обуви. Но мне было все равно. Завернувшись в одеяло, я тихонько приоткрыл стеклянную дверь моей палаты, вышел в коридор и прислушался. Ни звука.
Я спустился в холл, прокрался мимо большого стола. За ним, опустив голову на столешницу, спала медсестра. Я помчался по коридору, шлепая босыми ногами по холодному полу. Одеяло развевалось у меня за спиной. В самом конце коридора я увидел две высоких решетчатых двери. Я должен был выбраться наружу!