Серенький и Смугленький — ничего не поделаешь, надо слушать — очень красочно, перебивая друг друга, поведали как раз эту историю, ставшую легендой, и с любовью уставились на него, уже довольные собой, своею памятью.
Как ни многолики были любители футбола, какою бесконечной чередой ни проходили они перед ним, как глубоко он ни знал этих пустых людей, а все же не мог предугадать, во имя чего вернулись к самой яркой истории Серенький и Смугленький.
Но тотчас же все и прояснилось.
Оба принялись хвастать не то чтобы своими автомобилями, а лихим вождением автомобилей, всякими маленькими авариями, каждая из которых обходилась им в определенные затраты. Они даже щеголяли, казалось, этими затратами: «Ремонту рублей на восемьсот». И при том родственно посматривали на него, Чернецова, побывавшего в нешуточной аварии, и словно бы намекали, что они — тоже из смелого племени. И тут же заводили речь о том, что пора менять автомобили на такие, как у Жебруцкого, у того Жебруцкого, чьим именем живут, дышат, вопят теперь все стадионы страны.
И Чернецову стало ясно, что Серенький и Смугленький из тех людей, которые всегда стремятся быть около знаменитостей. Всегда в высшей лиге!
Очень заинтересовало его, кто же эти люди по профессии, а спрашивать у них не нужно, они сами скоро твердить принялись о своих занятиях, и получалось, судя по их жизненным обязанностям, — вполне приличные люди. Лишь потрясло Чернецова то обстоятельство, что, самозабвенно рассказывая о себе, о своей службе, о своих автомобилях, они в то же время успевали назвать какое-либо широко известное имя, и нельзя было догадаться сразу, кто же они, эти двое: то ли холопы мастеров футбола, то ли холопы артистов кино, то ли холопы бессребреных литераторов. Знатоки жизни, гурманы, весельчаки, пройдохи, ябеды, живые справочники — они на все готовы, лишь бы оказаться приближенными. О господи, а ведь уже в годах, пора бы взяться за чтение книг, а не быть сплетниками, бабами в мужских штанах.
Первое открытие Чернецов уже сделал, отгадав, из какого братства эти запыхавшиеся почтари, а потом он еще нечто в этом же роде узнает о Сереньком и Смугленьком, но пока получалось так, что он ведь с Галстуковым и слова не молвил наедине. И поэтому он кивнул приятелю, чтобы тот вышел с ним в коридор, и оба оказались в узком тоннеле с бесконечной ковровой дорожкой, траченной временем и каблуками, и потом еще не раз они вдвоем выходили в тихий вечерний коридор и роняли душевные слова, пока те, двое, второпях глотали воду и пожирали бутерброды.
— Что ты там о мужестве? — спросил сейчас Чернецов, улавливая нечто новое в облике Галстукова и недоумевая, отчего Галстуков, обычно корректный, позволяет себе несдержанность в жестах, удаль какую-то в компании болтунов. — Да что с командой? Да я же вижу, вижу! Да я же не советовал тебе уезжать из Москвы! Нет, не захотел в клубной команде работать, а туда же, в высшую лигу…
— Из высшей лиги меня… — И Галстуков замахнулся ногой и вроде ударил по мячу, на самом деле показывая, как ногой вышибают не мяч, а человека. — В первую лигу. За то, что команда выступает неровно. Да это же в футболе закономерно! Но самое интересное, что наши компаньоны не знают об этом и все еще лижут наш стол…
— Тоже мне! — вспыхнул Чернецов. — Какое же тебе, так сказать, присутствие духа необходимо? Футбол с тобой! И главное, что я тебе давно хотел сказать: мы там, в высшей лиге, уже навечно. Нас забыли или забывают, но мы в истории высшей лиги прочно стоим.
Но Галстуков уже распахивал дверь номера, Галстукову, понятно же, не занимать мужества, и Чернецов, помедлив, вошел следом за ним и словно бы новыми глазами увидел большую комнату с лакированной деревянной кроватью, с телевизором, слепым и немым, с лакированным же столиком, где от летней духоты уже замаслился на тарелке и даже приподнялся с одного края нарезанный магазинным ножом желтый степной сыр. И эти две преданные морды!
Несколько обиженный на приятеля, Чернецов с легким презрением следил за Сереньким и Смугленьким, как они утираются носовыми платками, как смотрят собачьими глазами, как пытаются поддержать атмосферу веселья и как сами же хохочут, несчастные артисты. Но ведь завтра, узнав новость, которой им пока не дано знать, они даже не вспомнят больше о Галстукове и помчатся дальше, к другим кумирам. И это очень хорошо, думал Чернецов, что они лишь поначалу выразили мне свой восторг, а теперь я для них не существую, они уже и не обращаются ко мне, а только на Галстукова нежно глядят.