Чернецову было все равно. В тридцать лет взявшись за чтение книг и за работу, преданный женой и бесчисленными поклонниками, оказавшись вдруг в маленькой квартирке и без денег, он с большим трудом удержался от того, чтобы не пить каждодневно и не падать, женился на другой, на юной, такой юной, что она еще и на футбол не ходила, когда он уже прощался со славой, и теперь жил нелегко, в раздумьях, постигая смысл всей прожитой, яркой, успешной поначалу жизни и этот перелом на рубеже тридцати лет. Главное — он очень четко сказал себе о своем прошлом и о своем будущем, успокоился и нашел жизнь опять интересной.
Он и теперь подумал обо всем спокойно, да только его спокойствие могло показаться грустным, что ли.
И не зря потому почти взбесился Галстуков. Наверняка потому, как понял позже Чернецов. Потому что Галстуков не мог терпеть заискивания Серенького и Смугленького теперь, когда на его приятеля уже и вовсе не глядели и когда Галстуков уже был наравне с приятелем, ни в какой не в высшей лиге. Так понял Чернецов возмущение, душевный протест Галстукова, но понял не сразу, а несколько позже.
— Ну вы, знатоки и доки! — заорал на компаньонов Галстуков. — Все вы знаете, а новенького, тепленького не знаете! Вот я сижу перед вами, а вы ни хрена новенького обо мне не знаете! А я, — он вдруг приглушил голос, желая словно бы с почтением произнести заветное, — а я…
И тут Серенький и Смугленький тоже встали, так по-братски внимая ошалевшему Галстукову.
— Так знайте, знатоки! Никуда от вас не уйдешь, вы созданы для того, чтобы первыми лакомиться новостью, и вот ловите, ешьте: я больше не начальник команды. Меня из высшей лиги! — И он опять как бы ударил ногой по мячу.
Серенький и Смугленький рассмеялись весело, как ребята, и принялись возражать, махать на него:
— Да что за бред! Да чтоб Галстукова! Да перестань. Галстуков! Команда победила, а ты! Околпачил, дорогой, но хватит, не шути, а то побьем тебя!
Галстуков схватил со стола бутерброд и с яростью влепил его в клейкий от пальцев стол. И тут же, разгневанный, поклялся, что он правду сказал, и еще раз поклялся.
Но Серенький и Смугленький, давясь от безмолвного и, пожалуй, самого искреннего, самого страстного смеха, подхватили со стола и хлеб и сыр, поделили съестное и стали отмахиваться от Галстукова, изнемогая от веселья.
Чем грознее божился Галстуков, тем больше не верили ему Серенький и Смугленький.
Чернецов никогда не видел приятеля таким неуравновешенным. Зато как дорог был ему Галстуков в эти минуты!
Но вот приятель, тоже вдруг усмехнувшись злой усмешкой, вздохнул с негодованием и пошел прочь, в коридор. И там, в коридоре, они и столкнулись — Чернецов и Галстуков.
— Не верят! — в досаде промолвил Галстуков.
— Поверят! — упоенно подхватил Чернецов. — Да только им, прилипалам, никогда не прорваться в высшую лигу. А мы с тобой остаемся в ней. Да-да! — настойчиво вздохнул он, глядя на лицо приятеля и видя на нем уже иную, жалкую усмешку. — О нас забыли — и о нас помнят. Мы уже навечно в ней, в высшей. Мы так рано вошли в легенды. Я много думал о нашей судьбе. Самый высокий взлет — в молодые годы, в лучшие годы! Да ведь каждый человек добивается удачи когда? Потом, в средние лета или в конце жизни. А мы сразу звонко вошли я жизнь! И еще неизвестно, будет ли у них, — он кивнул на дверь, за которой оставались хохотуны, — будет ли у них большая удача. Они возле удачи, возле тех, кого любят и знают все. И нам не надо так изводить самих себя. Мы достигли пика в своем деле, выложились до последнего, а теперь — долгое и медленное снижение. Я ведь очень часто думаю о нас — о себе, о тебе, о других. И вижу, как мы честно отработали за все овации, за эту славу. Знаешь! — воскликнул с новым азартом Чернецов. — Нам всю жизнь будут завидовать. Вот какая бесконечная плата за успех, которого уже нет…
Обо всем, что передумал он сам в те нелегкие дни, когда подавал заявление в граверную мастерскую и когда он так не хотел выходить из квартиры, лежал все дни, курил, пил водку и черный чай, с недоумением посматривая на телефонный аппарат, ранее бесивший его непрестанными звонками, а теперь остепенившийся, замолчавший, — обо всем этом он твердил приятелю выверенными словами. Он верил, что Галстуков не сломается, не ударится в панику или пьянство, и наверняка твердил продуманные тысячу раз слова для того, чтобы доказать, какое трудное время он сам пережил, а все-таки выстоял.