И Галстуков опять усмехнулся, но уже снова по-иному, чуть пренебрежительно, словно давая понять, что он тоже настоящий мужчина и его тоже ничем не сломишь.
Как только они ступили в номер, Чернецов успел заметить по осклабившимся в улыбках лицам жизнелюбов, что двое жизнелюбов все-таки поверили в новость и уже колеблются, не пора ли прочь отсюда, пока не полночь, и не пора ли звонить, выспрашивать, нашептывать, делиться новостью, выпытывать подробности у других сплетников и даже не спать. Пленники однодневных тайн, мастера разговорного жанра!
Они в самом деле стали чистосердечно благодарить за разговор, за компанию, стали прикидываться вежливыми, деликатными, они уже поднимались из-за стола, на прощание выпив минеральной воды.
И тут Чернецов особенно посочувствовал одному из них, Серенькому, попытавшемуся пройтись по комнате и вдруг схватившемуся за поясницу: то ли радикулитная колика, то ли ишиас заставили Серенького чуть ли не захныкать в полусогнутом состоянии. И долго, помнится, даже потом, когда оказались некоторое время спустя на вечернем асфальте улицы, Серенький не мог разогнуться как следует и все переступал, словно раненый или туго перетянутый проволокой по пояснице.
«За чтение пора взяться, прочесть хоть несколько главных книг, пока есть время, — с осуждением подумал Чернецов о нем, — а он туда же, в суету, в эти бесцельные хлопоты да в болтовню…»
Но поскольку двое дружков уже позабыли о нем, то он мог не отводить своего взгляда и презирать их открыто.
Да, никак, они в самом деле собрались поскорее прочь, чтобы тут же звонить, выпытывать, строить предположения? Выпили, закусили, всласть поговорили об автомобилях, нахохотались так, что одному из них спину свело, а теперь дальше, дальше, время не ждет!
И тут пришла Чернецову в голову дерзкая, поначалу самого его насторожившая, а потом понравившаяся ему мысль, и он попросил Серенького задержаться на минуту, выскочил вон, поторопился на другой этаж, вспугнув кого-то, несшего дымящийся чай в подстаканнике, почти ворвался в номер к футболистам и у одного из победителей в белых атласных трусиках выпросил мяч.
— Станьте, жизнелюбы, станьте плотнее! — уже через несколько мгновений упрашивал он улыбавшегося испуганно Смугленького и согбенного Серенького, чтобы они заняли место в распахнутых дверях номера, как в футбольных воротах. — И закройте руками то, что закрывают футболисты. Обещаю пробить так, что ни единый волосок не упадет. Можете не волноваться!
Очень нелегко было, убрав, сдвинув к стене воняющий едою стол, пробить так, чтобы мяч не задел никого из жизнелюбов. Дверь узка, двое едва уместились в ее проеме, блестят испуганные глаза, лица в страдальческой гримасе, и попробуй, попробуй отыскать дыру для мяча! Но если был мастером футбола, если не напрасна былая громкая слава, то вернись в свою высшую лигу!
Все еще трусили, боялись подвоха весельчаки со сведенными в паху руками, и очень хорошо, что один из них, Серенький, полусогнулся, открыв щель для мяча…
Футболист не то чтоб разбежался, но все-таки сделал шаг-другой и пушечным ударом выбил мяч из гостиничного номера.
Мяч еще постукивал об одну, о другую стену коридора, а Чернецов уже сидел в кресле, испытывая то величайшее чувство удачи, которое дано лишь футболисту, забившему единственный победный гол.
Жизнелюбы с воплем ринулись к нему — наверное, целоваться.
Чернецов брезгливо отстранил обоих. Множество легенд преследует известного футболиста и в зените славы, к потом, когда известный футболист уже никто. И все-таки можно продлить жизнь в футболе в любые времена, пускай даже так своеобразно, и никому из сброда поклонников, прилипал, обаятельных шептунов не дано знать, когда футболист забивает свой последний гол, — нет, никому из них не дано это знать и предвидеть, а дано лишь право на последнюю легенду.
Песчинка
© Издательство «Современник», «Двое на перроне», 1973.
Будь проклят тот день, когда он познакомился с этой рыженькой Стасей! Потому что с тех пор, как только он увидел рыженькую усмешливую девчонку, приехавшую в их причерноморский городок, с ним что-то стряслось, он все дни пропадал с аквалангом у скалистого побережья, нырял и нырял под воду, стал худой и плоский, как копченая ставрида. Нельзя, нельзя переутомляться накануне соревнований аквалангистов! А он все пропадал у скал, у побережья, нырял и нырял, вскрывал под водою безнадежные раковины, искал ту самую жемчужину, которую пообещал подарить заезжей девчонке…