— Я так хочу в Минск! — невольно вырвалось у него, и он тут же проклял эту несдержанность свою, эту порывистость, и даже взглянуть в этот миг постеснялся на Стасю, зная, что она улыбается обворожительной, доброй улыбкой, и не зная, отчего улыбается: то ли понимает его порывистость, то ли просто так, по привычке.
— А ты такой худой, ты больше не плавай, Цэзар, — сердечно попросила она и коснулась нежной ладонью его пылающего тела, его выпирающих, лишь коричневой кожицей обтянутых косточек. — Нужна мне тая жемчужина… Я же знаю, что их тут нема.
И когда она так ласково погладила его, он готов был вскочить тут же и в радости побежать через весь приютившийся у моря город. А еще он сказал себе, весь подрагивая от незнаемой ранее нежности, что обязательно сдержит слово, что разобьется в прах, а сдержит слово. Иначе он последний пижон, трепач, брехун!
Он тут же вспомнил о просьбе Олега, тут же увидел наяву его глаза, обещавшие помощь, и вскочил, взвалил было на плечи акваланг, да вновь опустил на камень:
— Ты посиди, Стася, ладно? А мне по делам. Меня Олег ждет. Но я вернусь!
— Я буду тут весь день, — беспечно отозвалась она. — Еды у меня вон сколько. — И она кивнула с улыбкой на поклажу, прикрытую невесомым, как крылья мотылька, платьем.
По горбатым, извивающимся улицам, мощенным старинными и уже неровными плитами, мимо каменных домиков, мимо опустевших к этому часу тенистых дворов понесся он, худой, голодный, счастливый, все еще словно бы чувствующий на своем теле ожог от ласкового прикосновения Стасиной руки.
Наверное, он и не остановился бы передохнуть, если бы случайно не наткнулся на Зураба Шалвовича, который хмуро и с сожалением скользнул по нему взглядом женственных, больших очей.
Тут уж никуда не увильнуть, и Цезарь прекратил свой бег, пошел рядышком с тренером, помалкивая и лишь глотая воздух открытым ртом. Было бы крайней глупостью идти вот так рядом и помалкивать, Цезарь уже страдал оттого, что произошла у них размолвка, а ведь ничего подобного не случалось прежде, ведь очень любил он тренера, фанатично преданного морю, подводному плаванию, подводной охоте. Как они с Зурабом Шалвовичем пошли однажды плавать наперегонки без аквалангов, без ничего лишнего, как они стремительно плыли!
— Зураб Шалвович, — тихо произнес он, тронутый явившимся воспоминанием, — вы пощупайте. — И он, как давеча перед курортниками, выбросил руку углом, поиграл коричневым мускулом.
Зураб Шалвович потрогал его мускулы крепкими пальцами, потом и сам сложил руку углом с поднятым к голубому небу кулаком, позволил и Цезарю опробовать стальную мощь тренированных мышц и уступчиво сказал:
— Делай, как знаешь. А только — кровь с носа — не опозорься на соревнованиях. Понимаешь?
— Не опозорюсь! — поклялся он и прянул дальше по улочкам, оборачиваясь на бегу, помахивая тренеру ладошкой, пока тот не скрылся в одном из уличных притоков.
А как только вбежал во двор того дома, в котором жил надежный дружок Олег, так сразу сунул голову под струю водопроводного крана, сея брызги в цементированную лохань, чем-то напоминающую колодезный сруб, и крича при этом:
— Олег! Я тут! Я пришел!
— Иду! — откуда-то сверху, с мансарды донесся ответный возглас.
Разговаривать во дворе они не стали, потому что тайное надо держать в строжайшей тайне, и когда побрели но уличным плитам, когда Цезарь на ходу стал утираться маечкой и тут же надевать ее, влажную, измятую, на иссохшее свое тело, Олег ворчливо сказал ему на ухо:
— Будет у Стаси жемчужина. Будет! Дядю Жорика знаешь? У него и купим. О деньгах не беспокойся.
При этих словах Олег даже протянул ему руку для заслуженного рукопожатия, Цезарь машинально пожал руку добродетеля, не совсем понимая, предлагает ли приятель ему спасение или постыдную сделку. Он брел за приятелем, воображение рисовало ему закоренелого базарника дядю Жорика, всегда полусонного от жары, от груза лет, и временами с души Цезаря словно бы спадало бремя, а временами он чувствовал еще большую тяжесть на душе. Такой простой выход из положения, такой маленький обман, и даже не обман, а просто изворотливость… И когда он представлял, как эту, почти зримую, лелеемую мечтой жемчужину он будет преподносить потом Стасе, его всего перевертывало от сознания чего-то кощунственного, неправедного…
Но дружок Олег почти насильно за руку увлекал его на базар, потом мимо торговых лавок, заваленных помидорами, абрикосами, желтыми дисками домашнего сыра, пучками травы для приправы, увлекал мимо хранителей всей этой снеди, спокойно дожидавшихся покупателей и вдруг с невероятным азартом обрушивавших на них красноречие южан.