Так подумала Прося о времени сентября, глядя на порыжевшие береговые заросли и представляя дорогу каравана вниз по реке, и когда стала спускаться по крутой, глинистой, с окаменевшими следами сапог тропе к зеленой, об одном окошке будке-конторе Смычковского перевального пункта, часто топая босыми загорелыми ногами и цепляясь за кусты лозняка, то обнаружила, что листья, слабые листья лозняка, очень легко остаются в ее руке. И через мгновение она стояла уже перед дверью конторы, к которой все еще не пристроили крыльца и в которую входить можно было сразу с земли, и держала полную горсть набившихся узких желтеющих листьев, пахнувших горько. Держала полную горсть, смотрела на листья, ощущая покалывающий ноздри их запах и думала о времени сентября, о том, что за каких-нибудь два дня, пока она была на соревнованиях по плаванию, сентябрь еще гуще мазнул все кругом желтым цветом.
Дверь, которую она попыталась было толкнуть рукою, полной листьев, распахнулась как будто сама, и спрыгнул вниз Антон Коврига, стриженый, в потертой армейской шинели, с красным радостным лицом, и Прося отшатнулась, надеясь, что посыпятся из конторы и остальные плотогоны — старый Данилец и малый, десятилетний Павлик, рыжий брат Антона, школьник, который на воскресный день всегда становился не то маленьким плотогоном, не то просто маленьким путешественником.
— Стой, солдатик! — прикрикнула строго Прося, замечая, что остальные плотогоны все еще там, за распахнутой дверью, в смолистой конторе. — Я не опоздала?
Как будто не слушал ее Антон Коврига, а оглядывал с нарочитой, нагловатой влюбленностью, улыбаясь задумчиво, и ей всегда немножко жутко становилось, когда перехватывала она хищный взгляд вчерашнего солдата, и она тоже словно бы видела себя со стороны, чужими глазами, и странное желание испытывала: хотелось вроде уменьшиться или измениться, не быть такой крупной, такой загорелой, спрятать округлые, сильные руки, не дышать, избавиться от темной родинки на шее, не смущать никого большими серыми глазами.
— Постой, Прося, а где же медаль? — сделал разочарованный вид Антон и попытался коснуться ее, метя туда, где обычно носят значки и награды, но она взмахнула рукою с зажатыми в ней листьями, точно кулаком погрозила, и подумала с досадой, что если и придется уйти из бригады плотогонов, если придется расстаться с рекой, с тяжелой, вовсе не женской, но такой прекрасной жизнью на плотах, то все из-за него, из-за этого хищного Антона Ковриги. И ведь не уйдешь к другим плотогонам, ведь и там, среди других, найдется такой вчерашний солдат, такой жизнелюб, который будет смотреть нагло и влюбленно, пугая ее.
— Ну, иди, иди в контору, — бормотнул Антон серьезным тоном человека, наверняка осознавшего, что им придется расстаться и что это может произойти всегда внезапно, хоть сейчас. — Там Данилец ждет тебя вот как! Через пять минут гоним плоты. Думали, того самого… замену искать. Ругать тебя будет Данилец — и правильно! Спорцменка… Плавает себе, купается…
Почти не слушая Антона и ругая мысленно его обормотом, Прося вот теперь и убеждалась, что прощание с плотогонской жизнью неминуемо, и потому вошла в смолистую светлицу конторы с раздосадованным выражением лица, сердито повела глазами на счетовода в линялом картузе с одним замененным, совсем свежим, темным клинышком и на худощавого сивого Данильца и выпустила из ладони на стол горсть листьев и даже встряхнула ладонью, чтобы отклеились все.
Счетовод ухмыльнулся, стал перебирать мятые, рыжие листья, стал щелкать желудевыми косточками счетов, вроде пересчитывая листья, а Данилец, покосившись мутноватыми глазами, пощипал негустой ус и проворчал:
— Нате! Явилась, наша пригожая Прося! Лишь бы разъезжать по разным соревнованиям. Знаешь же, Проська, что работы у нас хоть отваливай. Что ни день, то новый плот гоним. Лесу нарубили вон сколько! — кивнул он на окно, из которого можно было видеть свежие порубки, поваленные и лишенные веток деревья. — И чего идут бабы на эту работу? Любить же надо реку!
«Ну вот, — с болью взглянула она на грозного Данильца. — Моя Припять, моя река — и я не люблю ее… А кто меня гнал в плотогоны? Кто меня заставлял проситься в плотогоны? Моя Припять — и я пошла жить на плоты. Сама, да еще баба!»
А возразила не этими нужными словами, возразила совсем неудачно:
— Так я же не сама, меня комитет физкультуры вызвал на соревнования. Потому что я еще в школе…