— Да-да! — подхватил Клинчевский. — А я в самолете…
Нашли же выход! Как будто нельзя оставить стекло в московской мастерской, а лист свернуть трубочкой…
— Знаешь, ты лучше привози свои картины сам. К нам привози, в Минск, — уже по-деловому, без юмора предлагал Гончик, глядя на него честными голубыми глазами навыкате. — Я помогу устроить выставку, от меня зависит это.
— Коля, устроишь? — требовательно воскликнул Клинчевский для пущего эффекта.
— Я же сказал, — с мягким намеком на власть ответил минский влиятельный гость.
Да, аукцион не состоялся, в сорок лет приходится краснеть перед матерыми, а через несколько минут краснеть и перед юнцом. Вот понедельник, вот черная пятница, вот тринадцатое число! И какая бы там ни нужда, а знать надо прописные истины: что не имеешь права обращаться с просьбой к старым знакомым даже один раз в двадцать лет.
И тут очень удивил его тот, кто не имел на своем счету больших побед, кто не только внешним видом, но и отсутствием житейских завоеваний напоминал паренька, студента.
— Я беру. Мне это очень нравится, — несколько смущаясь, но твердо сказал Игорь Кочкарев.
Гончик и Клинчевский взглянули на Кочкарева с любовью. И стали поспешно собираться, пронзаться, словно могла в этой московской мастерской возникнуть еще одна подобная сложная проблема.
А выйти вовремя им не позволил новый гость, жданный гость, очень высокий, как все нынешние юнцы, с впалыми щеками Саша — тот самый, из-за которого едва не попал впросак он, жалкий шансонье Женька Бач.
Что-то удалось получить из руки Игоря Кочкарева, что-то удалось незаметно вложить в холодную руку юного художника — и можно спровадить всех вместе, пожалуй: и старых знакомых, и юного приятеля.
— Вот идите все вместе, глядите по дороге на Сашу и помните: сама ваша юность прилепилась к вам, идет с вами, — постарался он выглядеть веселым напоследок. — А что? Какими мы были сами? Вот ваша юность, побеседуйте с нею по дороге, спросите у нее совета. Не пугайтесь призрака юности, выслушайте ее мудрый лепет…
Стоя в дверях, на возвышении, он провожал всех взмахом руки, как с борта самолета. Светелка лифта захлопнулась, и устремились вниз, по вертикали, юность и сорокалетний опыт.
Ба, а ведь Игорь Кочкарев и не собирался бежать вместе с однокашниками!
— Со стеклом или без стекла заберешь? — спросил он дерзко у Кочкарева, кивая на его приобретение. — В самолете тебе не лететь, а вдруг в такси разобьешь?
— Пока оставлю у тебя. Вдруг тебе понадобится на выставку? И все равно мне некуда везти.
Понимая, что это щедрость бывшего студента, похожего на студента и теперь, что это его подарок, он шлепнул его по плечу и лихорадочно, словно опасаясь, как бы и этот однокашник не сбежал, принялся говорить:
— Да, я слыхал, мы не видимся, но я слыхал, что тебе некуда везти. Такие суки эти жены. Ну ничего, сына моего здесь нет, можно откровенно. Да, так послушай: о чем мы так успешно болтали? Я ведь, когда вы втроем позвонили, думал: ну, начнется у нас о самом настоящем разговор. Столько не виделись! Послушай, Игорь: вот они пришли, ушли, а у меня такое на душе, такое… Будто мы все предали свою юность! Мы же умнее были тогда, в те годы, когда учились. Мы так спорили, мы так надрывали глотку! Нет, Игорь, мы умнее были, умнее. А теперь… Подумать только: сводим счеты с жизнью, у каждого перечень успехов. А где наша дума о бытии, о высоком? Нет, мы с тобой обо всем этом должны непременно, непременно!
Так он убеждал москвича, который отвлекся и рассматривал стены, и очень хотелось ему разговора, прерванного жизнью еще со студенческих лет, и очень хотелось ему найти в старом знакомце единомышленника.
Странно, что к вечеру, когда Кочкарев пустился искать ночлег, а сам он остался в мастерской сторожить свое вдохновение, ему почудилось, будто вчера или сегодня он что-то новое напевал, что-то интересное, бьющее по нервам, и он пытался подробнее припомнить вчерашнюю институтскую сцену или сегодняшние встречи, но все оказывалось перепетым, и тогда он опять увязал в подробностях пережитого, подбирал крохи дружеского пира, маленькую повесть детства сына перечитывал, свой захватанный пальцами роман пролистывал, толковал заново жизнь залетных гостей — и вдруг возвращался к обманчивому чувству, точно пополнилось его музыкальное собрание.
С этого предчувствия, предугадывания обычно все и начиналось, и было ли тебе плохо, катился ли на тебя ком неприятностей или свеча радости освещала сумерки четвертого десятка лет, а день меж тем оборачивался новой и потому самой лучшей песенкой.