Князев был на месте. Он оторвался от написания какого-то документа, отложил перо. Окинул Глеба сердитым взглядом: заляпанный грязью, травой и болотной тиной буквально до ушей. Не спрашивая дозволения, Глеб пододвинул стул и присел.
— Вы что, пьяны? — холодно спросил Князев. — Почему вы являетесь в кабинет начальства в таком виде?
— Простите, — фыркнул Глеб, — просто решил, что оперативность информации важнее внешнего вида.
— О чем вы?
— Мы подозреваем нашу аурографистку Лукину в серии убийств.
Несколько секунд Князев молчал, переваривая это сообщение.
— Кто это — «мы»? — он бросил быстрый взгляд на Глеба.
— Я и Кузьма Макарович, — тут же нашелся с оправданием Буянов. Участие в операции Анны Витольдовны всё-таки стоило приберечь пока что.
— Вы всё-таки пьяны, да?
— Нет.
— Вот как? — медленно протянул Князев. — Обвинения в убийствах — вещь очень серьезная. Что на это скажет сама Дарья Ивановна? Любопытно было бы послушать.
— Боюсь, что уже ничего, — ответил Глеб. — Она погибла.
Князев кашлянул, ослабил воротник. Снова взял перо, повертел его в пальцах, опять отложил, некоторое время задумчиво смотрел в окно.
— Не затруднило бы вас, Глеб Яковлевич, рассказать мне всю историю с самого начала? Может, вам покажется странным, — с интонацией полной кипящего яда наконец сказал он, — но мне, кажется, надо знать, при каких это таких обстоятельствах погибла моя аурографистка. И, что самое главное, какое участие приняли лично вы в её смерти.
Времени обдумать план, что и как именно подавать из всего произошедшего, у Глеба было полно. Давить на то, какую важную роль здесь сыграла Воронцова — идея гиблая. У начальника к ней явно какие-то личные счёты. Так что не приходится рассчитывать, будто Князев теперь внезапно покается и лично попросит Анну Витольдовну вернуться на службу. А вот вариант, что он только сильнее взбесится, узнав о том, что Воронцова приняла участие в расследование — куда выше. Кто знает, что от него можно ждать. Так что он начал рассказывать с обнаружения тела Савицкой и её связи с Василием Мельниковым, аккуратно лавируя в своей истории, чтобы не упоминать Анну, но в любой момент оставить за собой вариант сказать «Ну да, разумеется там была Воронцова», придержав этот факт, как козырь в рукаве. Если получится протолкнуть историю Лукиной в газету, там уже можно будет выстрелить главным калибром, рассказав, как самодур-начальник отстранил лучшего сыщика во всем Парогорске. Посмотрим тогда, засидится ли Князев в своём кабинете.
Глеб внимательно следил за реакцией Князева. Поймет ли тот, что стажер ему что-то недоговаривает? Рассказ об умершей художнице, казалось, не тронул начальника вовсе. При упоминании Мельникова напрягся (неужели до сих пор считает, что убитого горем отца надо было просто оставить в покое, даже если это помогло выйти на след убийцы?). Когда же речь зашла про жуткое логово их аурографистки и последний час её жизни, Князев наоборот, словно успокоился.
— Значит, вы считаете, что все эти смерти дело рук Лукиной? — спросил он.
— Эти и возможно ряд других, — ответил Глеб. — Нам надо ещё проверить, не причастна ли она ещё к каким другим делам в прошлом.
Князев нервно дернул шеей. Пригладил бороду.
— В любом случае, убийца уже понесла заслуженное наказание, — сказал он. — Возмездие свершилось, так или иначе. Может и не стоит нам слишком сильно афишировать эту историю. Потому что доказательства у нас сейчас только косвенные.
«Точь-в-точь как Анна заговорил», — мысленно вздохнул Глеб.
— А разбрасываться ресурсами, чтобы пытаться связать с её каждым инфарктом случившемся в Парогорске — непозволительная роскошь, — назидательно сказал Князев, глядя в упор на Глеба.
— Да, такими ценными кадрами, как Анна Витольдовна, разбрасываться действительно опрометчиво, — не удержался от колкости Буянов.
В глазах Князева сверкнула холодная молния, желваки напряглись.
— Глеб Яковлевич, сегодня у вас был, кажется, очень длинный день, — медленно произнес он. — Так что идите домой. И отоспитесь. А то ещё наговорите чего-то такого, о чем можно и пожалеть. Завтра жду ваш полный письменный рапорт о случившемся. Свободны.
Фыркнув, Глеб поднялся со стула и вышел из кабинета не прощаясь. Как минимум идея отоспаться действительно была хороша.
Мечты просто провалиться в крепкий сон оказались слишком оптимистичными. Всю ночь его преследовали кошмары, как он сам вязнет в болоте, тонет все глубже, сантиметр за сантиметром, пытается дотянуться до спасительной земли, но ему не хватает каждый раз буквально чуть-чуть, и вот уже зловонная жижа подступает к лицу… Глеб с трудом разлепил глаза, чувствуя себя ещё более вымотанным, чем до сна, встал с кровати. Груда грязной одежды свалена кучей на полу — надо будет отнести её прачке, а сегодня придется достать из шкафа запасной костюм. Надел брюки и свежую рубашку, заварил чай. Пошарился по кухне, но из всей еды в доме остались только бублики.
Естественно, стоило только усесться за стол, как в окно начали настойчиво долбить. Глеб отложил бублик, все сильнее укрепляясь в мысли, что Порфирий сидит за окном и нарочно ждёт, когда получится выдернуть из комфорта.
— Так-так, что тут у нас сегодня? — спросил Порфирий, запрыгивая на стул. — Горячая вода и черствый хлеб? Ого, шикуете, Глеб Яковлевич. В честь чего такой пир? Что, премию на службе выписали?
— А вы всё язвите? — проворчал Глеб, наливая в блюдце молока и придвигая его к коту. — Утро без колкостей — день насмарку?
— Я забочусь о его питании, а он опять недоволен! — возмутился Порфирий. — Вот что не скажи — все в штыки, все наизнанку вывернет! Пожалуйста, Глеб Яковлевич, хотите падать в голодный обморок — воля ваша. Сколь угодно. Я умываю лапы, раз вы отвергаете мою заботу. Сами о себе беспокойтесь. Рассказывайте, что там вчера у вас приключилось, пока ещё в силах говорить.
Глеб начал подробный рассказ, на этот раз ничего не утаивая, как от Князева.
— Значит, у Лукиной в доме были фотографии Мельникова, Савицкой и вас? — в голосе кота слышалась тревога.
— Ну да, — беззаботно отозвался Глеб, надкусывая бублик, — и ещё какого-то неопознанного мужчины. Вероятно её прошлая жертва, с этим тоже надо будет разобраться.
— А мне кажется, — сердито сказал кот, — что в первую очередь надо разобраться, почему у неё была ваша фотокарточка.
— Ну была и была, — беззаботно отмахнулся Глеб. — Лукина уже никому зла не сделает. Она мертва. Уж поверьте мне, Порфирий Григорьевич, я видел это собственными глазами. Хотя и предпочел бы забыть. А сейчас, впрочем, у меня другие планы.
— Какие же это?
— Хочу навестить Лизу Шмит в лечебнице.
— Зачем? — Кот недоуменно склонил голову набок. — Она же находится не в себе. Что она вам вообще сказать-то сможет?
Глеб неопределенно пожал плечами.
— Не знаю. Просто всё думаю…. Вдруг во время опытов Рубченко она что-то увидела такое, отчего повредилась в уме? Может она сейчас одновременно в двух мирах? Может я вообще единственный, кто может хотя бы понять её состояние. Вдруг какие-то мои слова найдут у неё отклик?
— Ох, не строил бы я таких больших мечтаний, Глеб Яковлевич, — грустно вздохнул Порфирий.
— Лучше попробовать, чем не сделать и жалеть, — ответил Глеб, поднимаясь из-за стола.
— Не люблю я больницы, — проворчал Порфирий, опасливо косясь на серые больничные стены. — Таблетками пахнет, сразу тоску смертную навевает. Бррр. Будь моя воля — даже лапой сюда бы не ступил, без крайней на то нужды. Только ради вас и согласился. Хмарь беспросветная. Даже ваши цветочки картину особо не красят.