Саша отошел от зеркала, перед которым был маленьким мальчиком и которое требовало от него правды, взывало к совести. Перед таким зеркалом долго не простоишь. Это было зеркало из детства, из сказки. Когда взрослеешь, иные сказки колют глаза.
Саша вступил в коридор, арочный и гулкий. Здесь еще не закончился ремонт, малярные подмостья шатко тянулись к потолку, двери в классы были распахнуты.
Саша остановился перед высокой двустворчатой дверью, за которой не столы виднелись и не парты, а открывалось глазам нечто диковинное для школьных стен. Саша переступил порог и оказался в просторном помещении, где все было отдано памяти о войне. На стеллажах были разложены солдатские винтовки, автоматы, пулеметы системы «Дегтярев», И весь металл был тут стар и побит в боях, проржавлен той ржавчиной, которую не оттереть.
Над стеллажами Саша увидел плакат: «В нашей школе формировались ополченские дивизии». И еще был плакат: «Они учились в нашей школе». И везде, на всех стенах, были фотографии людей в военной форме. Все больше молодые лица, совсем юные.
Саша вспомнил альбом, который он недавно сделал и сдал уже трем солдатским вдовам. Он переснимал, увеличивал для того альбома таких же вот солдат, как эти на стенах. Они такими и умерли, моложе, чем он сегодня. Саша вспомнил альбом и понял, что сделал его плохо. Ну, просто увеличил карточки и рассовал по страницам, указав в подписях, кого как звали. И все. Это была не работа. Он понял, отчетливо сейчас понял, что не так все надо было делать. Надо было искать. Вот такую же школу у тех солдат надо было найти. И снять ее. Снять такую же комнату солдатской славы. И это оружие, которое ребята нашли в земле. И ту землю, места те, где ребята из этой школы нашли это боевое оружие. Надо было искать. Вперед заглядывать. Назад заглядывать. А он просто переснял, увеличив, карточки и рассовал их по страницам. Он схалтурил.
Саша подхватил аппарат. Он стал снимать эти стены, фотографии на них, эти добытые из земли винтовки и автоматы, гильзы и каски. Он снимал, не зная, какой будет прок от его снимков. А никакого, если не считать, что он снимал себе на память. И он снимал, озаряя «вспышками» — будто снова бой, — эту комнату боевой славы отцов, пионерский этот музей.
В своем кабинете, сидя за столом, Сергей Александрович набрал номер телефона. Пока там, куда он звонил, еще не откликнулись, Сергей Александрович, ожидая, протянул руку к фотографии, стоявшей у него на столе, придвинул ее к себе поближе. Это была фотография Сашиного отца и самого Сергея Александровича. Братья были в военной форме, в ополченских, без погон, гимнастерках. Андрей был на голову выше Сергея и вовсю улыбался, не робко заглядывая в будущее.
Там, куда звонил Сергей Александрович, подняли трубку.
— Вера, ты? Да, угадала. Сергей. Слушай, Вера, редко мы что-то видимся. — Сергей Александрович поближе поднес к глазам фотографию, сказал, обращаясь и к Вере Васильевне, и к брату: — Моя вина, моя вина.
— Сергей, что-нибудь случилось? — Мать Саши, еще ответа не услышав, в страхе, слабея, прижалась спиной к стенке.
— Почему случилось? Просто звоню по-родственному. — Ободряя ее, словно увидел, как она там замерла, привалившись к стене, Сергей Александрович беспечно улыбнулся. Но на брата он смотрел без улыбки. — Просто захотелось поговорить с тобой, повидаться. Как Саша? Он тут был у меня. Не столько ради меня, сколько… ради школы. Как он, по-твоему? Ты довольна, как он живет?