Не часто рассматривала Катя эти фотографии из дедушкиного архива. Как раз так и рассматривала, чтобы время прошло, не нарочно подгадывая, а просто потому, что и нужно было, чтобы время прошло, чтобы понадобилось опять что-то вызнать у прошлого, сравниться с ним, что ли. Мать была загадкой для Кати. Они дружили, Катя любила свою маленькую маму, тихую, сдержанную, как Кате казалось, безответную. Но Катя не умела ее понять, не принимала в ней этой ее безответности, тихости этой. А на фотографиях Анна, Анечка, Анюта была совсем не такой, она была ближе Кате, понятней. В той, на фотографиях, Катя узнавала себя. В нынешней — не узнавала. Что же случилось, как же пошла у матери смолоду жизнь, что стала она нынешней? Пробовала, спрашивала мать, но ответы получала какие-то неясные, какие-то исходящие из печали. Да, Катя знала, что у мамы не задалась жизнь с мужем, что он бросил ее, бросил их, когда Кате было всего пять лет. И вот поэтому? И вот после этого? Неужели так может поменяться, притихнуть женщина, так даже уменьшиться ростом только потому, что какой-то там спутник жизни покидает ее, уходит? Катя не умела понять мать. А работа? А друзья? А новое увлечение? Как-то мать сказала негромко, как бы мимоходом, когда уж очень допытывалась дочь, сказала, как обронила: «Наверное, я однолюбка». И тогда ничего не поняла Катя, услышав эти оброненные слова, не подхватила тогда их смысла. Как это — однолюбка? У Кати был уже тогда маленький любовный опыт. Она тогда увлеклась одним парнем из своего 8-го «А». Но и еще один парень ей начинал тогда нравиться, из другой совсем школы, они вместе бывали на реке. Но и Гоша уже был и даже уже считался ее женихом — шутя ли, всерьез ли, но так уже порешили в их семьях, а семьи их дружили вот с этих домиков в сосновом лесу. И что же, трое мальчиков, а Катя сохранила душевный покой, хотя верила, что влюблена в одного очень, в другого почти, а к третьему небезразлична. Она попробовала поделиться с матерью своим любовным опытом. Та с улыбкой ее выслушала, хотя и не хотела обидеть дочь. И снова промолвила, как обронила, вдруг насторожившись, напрягшись: «Может быть, ты в отца?» Давний разговор. Забывшийся и вспомнившийся.
Катя сидела на террасе, перебирала старые семейные фотографии, которые принесла из дедушкиной комнаты и горой уложила на стол. И из этой горы наугад выдергивала то одну фотографию, то другую, рассматривала. На военном, на сорок первом году фотографии эти обрывались. На том году, видать, оборвалась юность матери и молодость деда, совсем иная началась жизнь. В той жизни много трудного было, сурового, не до снимков было. Но в той жизни и пришла к маленькой Анюте любовь, была война, но было и счастье. И в той жизни у деда была большая судьба, была война, но было и счастье от чувства нужности твоей, важности того, что ты делаешь. И уже потом, после войны, в той жизни зародилась ее собственная жизнь, появилась на свет она сама — Катя. И темное, темное потом пришло в их семью. Бросил их отец, тяжко заболел дед, а мама, мечтавшая переводить с английского, даже успевшая какой-то роман перевести, пошла работать в издательство корректором, на время, на годик, и вот работает корректором уже третий десяток лет и скоро ей на пенсию.
Выхватилась из груды фотографий та, на которой мама стояла у сосны, одна, руки заложив за спину. Было ей лет шестнадцать на этой фотографии. Она прямо смотрела в объектив, на какого-нибудь там паренька смотрела, который горбился над камерой, и чуть поверх смотрела, на реку, наверное, потому что от этой сосны, возле которой она стояла, открывается вид на реку. У этой сосны и Катя недавно снялась. Саша ее снял. Кажется, Катя тоже прямо смотрела в объектив, прямо смотрела на Сашу и чуть поверх смотрела, навстречу косым, полеглым, не жарким лучам солнца, шедшим из-за Москвы-реки. Та Аня была на пороге еще всего, ей было только шестнадцать лет, ей еще и замуж нельзя было выйти. А Катя у сосны — Катя о себе сейчас думала, как о другом человеке могла бы думать, придирчиво вглядываясь, вдумываясь, — а той Кате у сосны уже все можно. Она взрослая, она работает. Ей и замуж можно. За этого вот Сашу? Страшно сделалось. Нет, не страшно, а зябко как-то. И не зябко даже, а мурашки колкие промчались по спине. Но чего испугалась, дурочка? Не идти тебе замуж за этого Сашу, успокойся, не идти. Он обманывает тебя, он заврался, он запутался. Вспомни, ты рассталась с ним, ты порвала с ним. Все кончено, успокойся. А мурашки колкие опять промчались по спине. Нет, все, все кончено! Он не нужен ей! Он, наверное, даже похож на того человека, который бросил мать, бросил их, предал. Наверное, и тот был весел, ловок, победоносен, красив. А этот Сашка разве такой? Такой, такой. Веселый, ловкий, победоносный, красивый. И мерзкий, и ненавистный. Катя сейчас его ненавидела. Ей бы не думать о нем, выбросить из головы. Не выбрасывался, стоял перед глазами, улыбался, вспоминался. Надо будет спросить у мамы, какой был отец. И сравнить того и того. И тогда уж окончательно забыть этого Сашку. Если они похожи, если уж они похожи, то чего же от этого Сашки ждать, кроме предательства…