Все позади, вот и все позади — выпотрошена фотография, опустела, сразу превратившись в жалкую комнатенку с ободранными стенами, с пробитым дырами потолком.
Александр Александрович, отвезя все, что надо было увезти, домой, сдав все свои ящики на руки Вере Васильевне, сел в «Москвич» и вернулся на Домниковку. Захотелось ему взглянуть, как будет падать этот кургузый домик, потянуло попрощаться, что ли. Он вспомнил дряхлого Наума, который тоже прибежал прощаться со своей палаткой. Но опоздал, прибежал на пустырь. И, надо же, горсть земли с этого пустыря увязал на память. Смешной старик, нелепый, жалкий. Вспомнив о нем, Александр Александрович чуть было не повернул назад. Не катит ли и он, чтобы увязать в носовой платок горсть землицы с того места, где стояла его фотография? Слабость, расслабленность в себе — это точное предвестие старости — Александр Александрович яростно изгонял, едва лишь приметив.
Он не повернул назад. Он ехал вовсе не для того, чтобы прощаться. Он ехал, чтобы побыть там еще с часок, поскольку ему звонить были должны как раз в это время, а звонить-то уже было некуда. Так, может, догадаются подъехать к фотографии? Домой к себе он звонить разрешал далеко не всем. Стоит ли рисковать?
Вот зачем он ехал. По делу, а вовсе не для расслабленных этих прощальных минут. Да и с чем прощаться? С этой хибарой, свидетельницей его поражения? Впрочем, и свидетельницей его воскрешения. Тут не все так просто. И все же он ехал не прощаться, он не допускал этой жалкой мысли, он ехал для дела.
Нет, то было не наводнение, то был пожар.
Едва Александр Александрович вступил на Домниковку, оставив машину у гостиницы, он увидел взметнувшееся вверх зарево. Жадное пламя, жравшее и пожиравшее легкую еду. Трещало за громадными ушами от этого жара, чмокало и всхлипывало. Казалось, чудовище приползло сюда и жрет, жрет, изрыгая пламя, его же и заглатывая. А всего-то-навсего горел тот самый, в два этажа, домик, в котором помещалась фотография. Домика уже не было, его своротили и повергли, уложили на тарелочку перед пламенем. И пламя начало жрать. Сто лет сохло дерево в этом домике для этой трапезы огня.
Насколько можно было, так близко и подошел к пожарищу Александр Александрович. Пока терпели глаза, все подходил. Забыл про нерадостное для себя сравнение с Наумом, глядел на огонь, прощаясь. Слезились его зоркие глаза от огня. Подумал, не снять ли на память? За аппаратом даже потянулся, достал его, отщелкнул футляр, но снимать не стал. О чем память-то? Это был не для его архива снимок. Горел старый трухлявый дом. Только и всего.
Кто-то встал рядом с Александром Александровичем. Ротозей, должно быть. Такой же, как и он. Люди любят смотреть на огонь. Особенно когда шибко горит. Особенно когда дом горит. Дом — это ведь гнездо человеческое. Стало быть, человек горит, когда дом горит. Люди любят смотреть на чужие пожары.
Тот, кто подошел, похмыкал, кашлянул, привлекая к себе внимание. Александр Александрович скосил глаза. Ах, вон это кто был! Тот как раз и был, кто ему надобен. Догадался, приехал, поняв, что что-то да случилось, раз телефон молчит. Это был тот самый человек решительно без каких-либо примет, с которым самые пустяшные вел по телефону разговоры Александр Александрович. Про кофе там, про пирожное. Нынче чуть поширить пришлось разговор.
— Вот, ликвидировали мою точку, — сказал Александр Александрович человеку без всяких примет, так и одетому, так и держащемуся, как человек без особых примет.
— Вижу. Предали огню. А мы-то сами не горим?
— С чего бы?
— И сам не знаю. В плечах стало жать. Шея болит.