Настоящим парнем был его дядя, что надо был мужиком, с ним дружить было можно.
— А дверь? — сказал Саша. — Скрипит, проклятая.
— Ты ее приподнимать не пробовал? Когда открываешь, чуть приподними. Вот так. Ну, скрипит? — Александр Александрович, молодо подскочив к двери, быстро распахнул ее, чуть поддев.
— Нет! — изумился Саша. — Смотри-ка, как рукой сняло!
— То-то и оно. Уметь надо!
— Дядя Саня, что же ты раньше-то мне не показал?
— Молод был. Всякая наука ко времени.
Они стояли рядом — родные, довольные друг другом, любуясь друг другом.
— Ладно, пошли! — сказал дядя, и азарт вспыхнул в его глазах. — Пошли, племянничек! Слова красны делами.
Их дом, казавшийся с улицы маленьким, со двора вполне солидным выглядел, вместительным. Это когда-то, давным-давно, в нем жили одни Трофимовы, все ветви трофимовского рода. Жили, не деля дом, одной семьей, хотя семей-то было много, от трех братьев, одним из которых был Сашин дед. Но это давние были времена, еще до Саши. А он помнил уже перегороженный дом, где три обособились квартиры, дом, который только по старой памяти звался трофимовским, а заселен был и другими семьями, въезжавшими в освобождавшиеся Трофимовыми комнаты. Ныне Трофимовы жили по всей Москве, а в доме этом, в их родном гнезде, остались только трое Трофимовых — Саша с матерью и холостяк Александр Александрович. Они жили в самой большой из трех квартир, в больших, с высокими потолками, комнатах, которые никак не угадывались с улицы в этом маленьком и приземистом доме. А в нем еще и коридоры были, и тоже широкие, с изгибами, с потаенными углами. А в нем еще и чердак был, где даже и теперь, хоть и понатаскали туда груды хлама, было просторно. И подвал в доме был, где тоже хватало всяких ходов и укромных углов.
Саша хорошо знал свой дом, он с ним в детстве играл, превратив в целую страну, обширную и загадочную. Подрастая, взрослея, Саша убеждался, что страна его начинает уменьшаться в размерах, терять в загадочности. Подрастая, Саша терял свой дом. А вот в армии снова обрел. Все вернулось, — там, за тысячи километров от отчего дома. Снова вырос он в глазах, снова стал загадочным, стал манить своими нестрашными, добрыми тайнами, своим сдобным запахом старого дерева, своими скрипами и шорохами из детства. А сколько в доме было вещей, этих древних Сашиных приятелей. Все вспомнилось! Бабушкина корзина на чердаке, шкаф с мутным зеркалом в коридоре, сундук, обитый медными бляхами. Все это звало назад, домой, да и было домом, — ведь дом не одни только стены. Он и в звуках, и в запахах, и в вещах, и в этом вот мутном твоем отражении в древнем зеркале шкафа, которое устало отражать, притомилось наблюдать, радо бы уже смежить очи.
Вторые сутки Саша дома, вторые сутки он все здоровается со своими друзьями, украдкой дотрагиваясь до них рукой, когда проходит мимо. Армия и тем еще хороша, что там хоть и много дел, а есть время подумать, вспомнить, погрустить, поскучать, вызнать, что тебе дорого из покинутого. Нежданные открываются ценности. В армии, как и во всякой смолоду отлучке, взрослеет душа.
И вот вернулся — и здороваешься со всей этой стариной, дотрагиваясь рукой, как до чего-то родного. Вот так, как это сделал сейчас Саша, проходя следом за дядей черным ходом в дом, когда коснулся выставленной в коридор ножной швейной машины.
— Здравствуй! — шепнул он.
Надо бы нажать ногой на педаль, пустить колесо, но дядя спешил, ходко шел по коридору, рукой помахивая, чтобы Саша не отставал. Ничего, он через часок вернется сюда, крутанет колесо. Сколько они дорог изъездили — он и эта машина, — где только не побывали в пору Сашиного детства. Педаль стучала, колесо крутилось, и была эта швейная машина то велосипедом, то паровозом, то самолетом. Как давно это было. Как недавно это было. Саша еще не знал, что за смысл таится в этом слове — давно. Ему только казалось, что он знает. Ведь молодым всегда кажется, что они про все знают.
Вошли в дядину комнату. После темного коридора, заставленного старыми вещами, здесь просто грянул свет и грянула новизна всех тут предметов от мала до велика. Со вкусом, со знанием дела устроил свое холостяцкое жилье Александр Александрович. К старине его не тянуло, — дом был стар, хватит и этого. Довольно и того, что окна были прорублены на старинный лад, по-избяному, не щедро. Мебель, стены — все тут было как на выставке, где демонстрируются самоновейшие достижения интерьера и где поработал художник с истинным вкусом. Прежде всего привлекали внимание фотографии на стенах. Их было не так уж и много. Но они были сродни настоящим картинам, когда вдруг исчезает стена и рама и входишь в мир нежданный и прекрасный. Поля бескрайние… Лесные дороги… Извивы реки… Высокое небо… Вот, оказывается, как умел снимать, каким был художником этот заведующий заштатной фотографией на Домниковке! А что это он всё снял, в том сомнения не было. Фотографии не для красы тут висели, а для памяти. И они, одна к другой, какую-то дорогу прокладывали, ведомую лишь хозяину, памятную лишь ему. Эта дорога подводила к одной всего не пейзажной здесь фотографии. На ней был снят мужчина с мальчиком на плече. И речка и поле позади них. И счастливые у обоих лица.