— Ты господа спрашиваешь? Он не ответит. Он, как известно, молчалив.
— Молчит, молчит, а потом как стукнет! Да, нагрешила!
— Что верно, то верно. Забавные я тут недавно пленочки проявил. И опасные.
— Знаю. Светка рассказывала. Передавала твою лекцию о нравственности. Скажи, почему ты подсунул своего племянника ей?
— Я не подсовывал. Свобода выбора.
— Подсунул, подсунул. А я бы его лучше пожалела.
— Его не требуется жалеть.
— Ну, полюбила бы.
— Способна еще?
Вот тут он обидел ее, а не надо было ее обижать. Он ли не знал, что нельзя обижать подвыпивших женщин, да еще близких к истерике. Обидел, сорвались слова. И получил в ответ все, что в ней накипело.
Оказывается, это он погубил ее. Ну, конечно, конечно, а кто же еще? Оказывается, он и душу ей растлил, не говоря уж о теле. Само собой. Само собой. Оказывается, нет хуже его на свете человека. Подлей. Коварней. Неумолимей. Ну, ну. Ну, ну. Оказывается, ее и увольняют потому, что он, именно он, запутал ее в своих грязных делишках. «Купи!» — «Продай!», «Купи!» — «Продай!» Это все он! Да, а вот это вот уже и совсем не тот разговор.
— Стоп, Ксюша, стоп — сказал Александр Александрович. — Заболталась. Вижу, что выпила, но и выпившим я не все прощаю. Может, побежишь выдавать меня? Может, подбросить тебя на Петровку? Учти, тебя это не выручит. Поздно спохватилась. И у предательства есть свой срок, после которого оно бесполезно.
Она протрезвела. Сразу как-то. От этого крика, вырвавшегося из нее? Трезвеют же люди, когда их стошнит. Она протрезвела, сжалась, поникла.
— Отвези меня домой, — сказала она. — Приму целую горсть снотворного и завалюсь спать. Эх, не проснуться бы!..
Он отвез ее домой, помог выбраться из машины, но провожать до дверей не стал. Дотащится.
Может, зря не проводил? Может, надо было и спать ее уложить? Может, сказочку какую-нибудь в ушко нашептать надо было? Женщин, когда им так худо, нельзя бросать одних. Но и ему было не шибко хорошо. Опять боль вступила в шею, в плечи. Тупая какая-то и сковывающая боль. Стенокардия все-таки? А что означает эта стенокардия? Сужение сосудов? Какие-то там в них наслоения, когда крови хода нет? Надо будет показаться врачу.
Он смотрел, как брела Ксюша к подъезду, — какой-то сутулый мальчик, — и уже не думал о ней, а думал о себе. Вдруг захотелось ему оглянуться. Это еще что?! Он не оглянулся, не поддался этому приказу в себе, но все же шеей подвигал, чтобы отпустила боль. И вышло, что оглянулся. И совершенно напрасно, разумеется. Тот участок улицы, который окинул он взглядом, был мирен и бестревожен. Он яростно обозлился на себя. За эти шеевращения озлился. За эту панику, которой начал поддаваться. Он кинулся к будке телефонного автомата, яростно завертел диском.
— К чертям! К чертям! — Он принялся кричать в трубку, еще не дождавшись отклика. — Надо же! Извертелся! Света, ты? Нет, это я не тебе. Себе. Слушай, давай повидаемся. Есть разговор. Где? А на людях, на людях! Нам прятаться нечего! Как ты насчет кафе на Арбате? Вот и хорошо, что полно знакомых. Нам прятаться нечего! Вот что, в целях экономии времени хватай такси и кати туда. И я своим ходом. Встретимся в вестибюле. Что за спешка? Да просто соскучился. Просто хочу посидеть со спокойным, разумным человеком. Денек выдался, скажу я тебе…
Они сидели за столиком, где главным была красная груда раков.
Они сидели у окна. Уже вечер начался, но еще светло было на улице, которая совсем близко подходила к окну, как бы заглядывала в окно, спрашивая: «Что там у вас?» Улица была тиха, это старая была улица, из тех, что ручейками стекают к Арбатской площади. Тихий был ручеек. И Александр Александрович все больше посматривал в окно, в тишину, спиной сев к ресторанному многолюдью.
Но его окликали, приветствовали, его тут действительно знали многие. И он всем откликался, всем улыбался. Превесело. Но и так еще, чтобы не вступать в разговор, ибо он был с дамой, а посему, друзья, уж вы извините, но все внимание прежде всего даме.
Светлана села лицом к залу. Ее улица не занимала, ее этот развеселый тут народ занимал, но еще больше ее спутник, Сан Саныч, который явно решил гульнуть, даже показывал, что гуляет. С чего бы это? С какой радости?
— А ведь по-заученному смотришь, — сказала она. — Весел не весел, а глазами постреливай, а улыбайся. Так, Сан Саныч?
— Так, Светик, так. И тебя к тому же призываю. Приунывших топчут.
— Повторяешься, дружок. Вся твоя философия мне ведома.
— Потому и ведома, что повторять не устаю.
— Что там — за окном? Тишина, да? Старые домики с мезонинчиками? Что, Сан Саныч, устал?