Саша как вошел в комнату, так к этой фотографии и шагнул. Ведь это он сидел у мужчины на плече, а молодой этот мужчина был его отцом. Как давно это было. Как недавно.
В комнате много было всяких светильников, которые Александр Александрович, войдя, начал зажигать, чтобы еще поддать сюда света, хотя майское солнце и сквозь маленькие окошки светило исправно. Но Александр Александрович был сейчас в таком настроении, когда хочется еще добавить, когда ты щедр во всем. Боль, тоска эта, которая прицепилась к нему по пути на кладбище, исчезла. Он прислушивался к себе, словно ощупывал сам себя, — не было боли. Напротив, азарт к нему пожаловал, этот редкий нынче для него гость, а потому и желанный. И гость этот сейчас им и правил. Вот повелел зажечь среди дня все лампы, плафоны. Вот подтолкнул к ящику в столе, где у него хранились фотоаппараты, заставил вывалить их все на стол. И вдруг заставил — гость этот, азарт этот — молодо и радостно окликнуть Сашу:
— Эй, парень, а ну-ка иди сюда!
Саша подошел.
— Выбирай! — Александр Александрович щедро простер над столом руки, а ведь на столе его сгрудилось целое богатство, сверкающее драгоценной оптикой, в оправе дорогих футляров.
— Дядя Саня… — опешил Саша.
— Выбирай! Дарю! — подсказывал азарт слова Александру Александровичу. — Начинать в нашем деле надо с такой аппаратурой, чтобы клиент рот разинул. Вот как ты сейчас. Он рот разинул, а ты его и щелк. На! Бери «зеркалочку». Эта машинка сама за тебя все сделает. Немецкая камера, снабжена объективом с переменным фокусным расстоянием. Пушка, а?! Впечатляет, верно?! Немцы эту камеру самым любимым своим словечком нарекли: «Практизикс»! А что для них дороже, чем этот самый «практизикс»?
— Дядя Саня, но ведь этот аппарат, наверно, больших денег стоит?
— Больших. Вот потому и дарю. И этот вот вдогон. Мастер не может с одной камерой появляться. Клиент любит, чтобы фотограф был увешан аппаратами, как голливудская звезда драгоценностями. Клиент тогда доверять начинает. А доверился — вот и раскошелился. На! Вешай на шею! — Александр Александрович сам накинул лакированные ремешки от камер на Сашу. — И вот тебе еще ящик со «вспышками», чтобы глаза слепил, когда надо и не надо. Клиент любит! Ты его слепишь, обстреливаешь, пугаешь, а он — доволен. Чем больше блеска да треска, тем, значит, лучше мы дело делаем, а мастеру не жаль и переплатить. И так во всем, Саша, во всем. Запомни! — Обрядив племянника, вмиг превратив его — даром что был он в военной форме — в совсем заправского репортера. Александр Александрович залюбовался на дело рук своих. — Хорош! Именно такой парень, какой надобен! «А ну поворотись, сынку!»
Саша повернулся, завертелся, ища в комнате зеркало. Но зеркала не было, только отсвечивали стекла, которыми были укрыты фотографии. Саша снова шагнул к стене, глянул на фотографию, где были отец и он, и так встал, чтобы стекло отразило его, чтобы мог он на себя полюбоваться. А стекло не отразило, а вобрало его, придвинуло к отцову плечу, и вдруг вышло, что на одном плече у отца сидит мальчуган, а на другом примостился вот этот вот здоровенный малый, в странном перекрестии лакированных ремешков. Саша не смел шевельнуться, ему показалось, что он прижался к отцу, что тот сейчас ему что-то скажет, шевельнув молодыми губами. Что-то важное. И уже вспыхнули у отца глаза, уже народились слова эти, но тут за спиной встал дядя Саня, взял под руку, сдвинул с места, — и все разрушилось.
— А может, мне все же чем-то другим заняться? — с сомнением сказал Саша. Почудилось ему, что он рассмешил отца своим видом. Ну, конечно, фотографии не разговаривают, а все-таки, если б дядя Саня не помешал…
— Попробуй. Ведь я тебя не неволю.
— А что делать-то надо будет?
— Ну, для начала, зачислю к себе в помощники, станешь работать по вызовам. Там снял, тут снял. Где свадьбу, где похороны. Учти, Саша, такая работа — это и есть первая ступенька на пути к профессии фотокорреспондента. Покрутишься, подучишься, а там… Или, думаешь, отец твой не крутился и не учился? Думаешь, геологами сразу становятся? — Александр Александрович легонько потянул Сашу за руку, пытаясь отвести его от фотографии, от грустных мыслей отвести, но Саша с места не сдвинулся. Он все смотрел на отца и на себя, на мальчонку. Хорошо им там было. Вспомнилось, как им там было весело, радостно. Вспомнился и дядя Саня там. Как снимал их, чем-то насмешив перед тем, как щелкнуть затвором. И мать вспомнилась. Она стояла в сторонке. Ветер рвал с нее платок, она улыбалась.