Он делал зарядку, а «Жигули» были рядом. Он брился, а они плыли перед глазами, радужно посвечивая полированными боками. Какого цвета брать машину? Белого? Серого? Красного? Солнце светило, радость пылала в нем, и, как красный конь, зажил в глазах красный, стремительный автомобильчик.
Дядя зашел за ним.
— Ты готов? — Александр Александрович встал в раскрытой двери, которую Саша распахнул, чтобы можно было подтягиваться.
— Готов! — Саша был в одних трусах, он еще с зарядкой не покончил. Но он знал цену этому слову: «Готов!» В армии приучают жить по секундам. И он так рванул, столь стремительно начав одеваться, что и впрямь оказался готовым, словно поднятый боевой тревогой. Но то не боевая тревога была, то была боевая радость.
— Едем?! За машиной?! — Он встал рядом с дядей.
Александр Александрович даже растерялся от этого вихря. Ведь только что парень был в трусах и вдруг оказался застегнутым и затянутым гвардии сержантом, едва удерживающимся от броска вперед.
— Форма-то зачем? — спросил Александр Александрович, любуясь парнем и жалея, что эту форму ему больше не носить. — Ты теперь штатский.
— Никак не влезу в старые штаны, — сказал Саша. — Подрос, что ли? Или штаны усохли?
— Подрос, подрос. В сверток мой заглядывал?
— Заглядывал.
— Впору?
— Впору, на меня прямо, да как-то не привычно, дядя Саня. На иностранца смахиваю московского разлива. Если уж этот джинсовый костюмчик носить, то к нему все надо подгонять. И обувь, и прическу, и на шею что-нибудь, и на голову. Смешным бы не показаться.
— Это в тебе еще армия сидит, Саша. А смешным ты не покажешься, не бойся. Нынче вся Москва в пестром бегает. Я это одобряю. Цветной стала Москва, яркой. Город не одними стенами и парками цвет держит. Цвет и в машинах и в одежде. Особенно — в одежде. Вышел на улицу, а на ней серым-серо. Худо! Померк город. А нынче выйдешь у нас на улицу — и запестрело в глазах, помолодело. Вот и город совсем другой, ярче, нарядней. Ну, это я с позиций фотографа о цвете заговорил. Дело не только в цвете. Мода. Чем мы хуже? Чем, скажи, ты хуже, Саша, какого-нибудь парня из Штатов? Да ты во сто крат его лучше, если хочешь знать. И лицом и осанкой, и силенок тебе не занимать. Вот и оденься, чтобы стать твоя не пропала, а на глаза попала. Вот в чем суть. Уж больно долго мы в горбатых пиджаках, да в кривых штанах разгуливали. Хватит. На мировую арену вышли, в первых рядах. Согласен со мной?
— Согласен, — кивнул Саша. Они стояли рядышком и одинаково жмурились от бьющего в глаза солнца. — Дядя Саня, ты мне поможешь комнату переоборудовать?
— Помогу. А как ты ее задумал?
— Да как у тебя.
— Помогу. — Потеплело у Александра Александровича на душе. — Ишь ты!.. Как у меня… Помогу, Сашок. Во всем! А теперь — завтракать и на работу. Да, да, на работу, чтобы пригляделся, подучился.
— А за машиной?
— Будет и машина. День большой.
— Мне переодеться?
— Ладно, походи пока в форме. Это даже и кстати будет. А там подберем тебе весь ансамбль — и на ноги, и на шею, и на голову. Сам подберешь, когда приглядишься. Пошли.
Вера Васильевна уже ждала их с завтраком. Она быстро оглянулась, когда оба встали на пороге кухни, все вобрав в один короткий взгляд. И то, что чуть ли не в обнимку шли, и то, что донельзя довольны друг другом.
— Подружились, дальше некуда, — сказала она, не сумев скрыть ревнивую нотку. — Так и будете ходить парочкой? — Больше она на них не смотрела, отойдя к плите, где все вдруг у нее разладилось, зазвякало и зашипело.
Они завтракали на кухне, пристроившись у громадного стола, когда-то служившего всей семье. Этот стол занимал половину пространства, стоял на дубовых ногах-брусьях, врос этими брусьями в пол. Велика же была семья, которой надобен был такой стол.
А сейчас позавтракали на уголке, на короткой скатерке, как едят поутру хозяева после вчерашнего праздничного застолья.
— Мама, я сегодня домой на новеньких «Жигулях» прикачу, — сказал Саша, ловя ртом вместе с куском яичницы радость от этих слов.
— Знаю, слыхала о ваших планах. — У Веры Васильевны как раз кофе сбежал из кофейника, и она сердилась. — И зачем машина? От отца остался мотоциклет — вот и ездил бы. А то машина, еще в беду попадешь.