Александр Александрович, и когда ехали к солнцу, и когда назад поворотили, был терпелив, все больше помалкивал, а если и заговаривал, то ответа не ждал, понимая, что Саше сейчас не до разговора. И радостно было Александру Александровичу смотреть на парня, радоваться его радости, ощущать себя добрым и могущественным дарителем. Были планы, были расчеты — не без этого, но сейчас Александр Александрович обо всем этом позабыл и просто был рад, доволен и Сашей и собой, широтой в себе, родственностью в себе, новизной этого чуть ли не отцовского в себе чувства.
Саша не подвел своего конька, уверенно провел его через толкучку улиц, не гоня, но и не плетясь в хвосте у других, — тут Саше помог опыт мотоциклиста, у которых первая заповедь: «Не плетись, не робей!» — и вот уже они и дома, уже в ворота въехали, во двор въехали, и мама им навстречу сбежала с крыльца.
Саша вышел из машины, и ему захотелось сказать матери: «Вот, знакомься, мама, мой друг», и подвести ее к «Жигулям», чтобы она коснулась машины. Он, конечно, этих слов не сказал, утаил их в себе, как утаиваем мы в себе почти все свои первые порывы. Он сказал иное, он побахвалился:
— Слушается меня, как бога! — И быстро глянул по сторонам, видят ли его соседи, чтобы и перед ними побахвалиться. В нем жила радость, тихая и добрая радость — ведь он действительно обрел друга, — и наружу выпирало бахвальство. И он не мог с собой совладать: грудь вот выпятил и все поглядывал по сторонам.
Опять через двор проходила Валя, неся себя с ленивой грацией и тоже бахвалясь, собой бахвалясь. Эти два бахвала встретились глазами, померились взглядами.
— Саша, покатаешь?! — крикнула Валя, медленно поведя плечом и еще не решив, а стоит ли с этим парнем кататься.
— Хоть сейчас! — с готовностью отозвался Саша, и тут он был искренен. Он даже успел увидеть, как едут они с Валей по Москве, даже болтовню свою с ней расслышал. Он уже возил так девушек на мотоцикле, перебрасываясь с ними шуточками, пьянея от их близости. И он знал, что она скажет ему, если он положит ей руку на колено, на сильное, круглое, упругое колено. Она скажет ему: «Не балуй!» И скинет его руку сильной рукой. Но если захочет, вдруг сама крепко прижмется к нему. Он знал таких девушек и уже знал, что он им нравится.
Валя ничего не ответила, прошла, скрылась в дверях. А она и не должна была отвечать, на людях-то. Дай срок, они встретятся с глазу на глаз…
Саша обернулся к матери и понял, что она прочла все его жаркие мысли. Он смутился, кровь ударила в лицо, он сейчас мальчуганом стоял перед матерью. А она так тревожно смотрела на него, так вдруг испугалась за него, что он понял, что это не из-за Вали, и стал тоже тревожно оглядываться, ища причину. Но во дворе, кроме него, матери и Александра Александровича, никого больше не было. А, так это она из-за машины?! Саша подошел к матери.
— Клянусь! — сказал он. — Буду водить по всем правилам. Ни одного замечания, ни одного прокола.
— Глупый ты, глупый, — улыбнулась Вера Васильевна, решив было прижать сына к себе. Да, прижми такого. Он был на две головы выше ее, и он вот только что так поглядел на эту женщину, и от него чужим пахло — машиной, кожей, бензином, и он успел уже вырядиться в заморские пестрые вещи, став сразу похожим на какого-то знаменитого актера кино. И сын и не сын. Ей бы сейчас крикнуть ему, про что думалось, крикнуть бы: «Поберегись, сын!» Но она утаила в себе эти слова, как и чувство страха за него, приметив, как внимательно смотрит на них Александр Александрович. Она сказала весело:
— Женить тебя надо, Сашка! — И пошла в дом, забыв, что и спина и плечи могут выдать тревогу, уныние, растерянность.
— Что с ней? — обернулся к дяде Саша.
— Понять можно… Сын взрослый. Маленькие дети — маленькие заботы, а большие дети… Ну, Сашок, вкатывай своего красавца. Я как в воду смотрел, когда гараж на две машины ставил. Как это нынче называется? А! Перспективное планирование. Между прочим, в перспективе твоей должна быть не такая бабочка, как наша Валюша. Она проста для тебя. И на ночку заскочить — тоже нельзя. Соседка. Ты к ней на ночку, а она к тебе на всю жизнь. Сам не возьмешь, так общественность заставит.
— Да что ты, дядя Саня?! О чем ты?! — Сашины щеки рдели, и это злило его и мешало отшутиться.
— А то бы как хорошо, — похмыкивая, продолжал свое Александр Александрович. — По коридору на чердак, чердаком к другой лесенке, а там, десять ступенек вниз, и дверка заветная. Стук, стук — и вот она, Валя. В халатике, заспанная. Зачем пришел? Уходи! А уж сама впустила, а уж сама прижалась. А, Сашок? Ну и тем же путем на рассвете домой, в свою комнату. Никто не видел, никто не слышал. Удобно, а? — Александра Александровича забавляла растерянность парня. Но не для одной забавы все это говорилось. Вдруг серьезным стало лицо Александра Александровича, жестко зазвучали его слова: — Неправда, видели! Слышали! Глаз и ушей, Саша, всюду понатыкано без числа. И всем вмешаться надо. И всем уличить желательно. Ты это учитывай, Саша. Что там машину без прокола водить — это плевое дело. Себя по жизни надо без прокола водить. А вот это непросто. Ладно, лекция окончена. Прости меня, дружок. Старые, они всегда с нравоучениями лезут. А сами-то… Сами… Вижу, Саша, понимаю, про что думаешь. Верно, и у меня без проколов не обошлось. Да еще каких! Верно, Саша. Вот и не хочется, чтобы ты споткнулся. Пропадать, что ли, моему опыту? — Снова весельем засветились глаза Александра Александровича, с трудным разговором было покончено. — Загоняй машину — и к столу. Вспрыснем покупочку!