— Нет, спешу, — сказал Саша. Ему захотелось послушать, как они станут его уговаривать.
— Тут вопроса нет, — сказал Добчинский, тот, у которого были серые зрачки. — Вам будет заплачено согласно вашим данным. — И Добчинский развел короткие ручки, вобрав в них и Сашу, и его машину.
— Вопроса нет, — поддакнул Бобчинский, тот, у которого зрачки были карими. — Заплатим согласно данным.
— Что делать-то? — Саша отлично знал, что ему делать, но очень хотелось еще послушать оживших гоголевских персонажей.
— Снять свадебку! — оживился Добчинский, поняв, что маэстро склоняется на уговоры. — Сейчас как раз выход произойдет. Просим! Умоляем! — И он подхватил Сашу под локоть. А Бобчинский — под другой.
— Именно что умоляем!
Они подтащили Сашу к особняку, разом отдернули ручки и отбежали от Саши, дабы не мешать ему, дабы, как на артиста, взирать на него со стороны. Пленил их его вид, пленила аппаратура, машина. Втиснувшись в толпу родственников и друзей, они тотчас принялись творить о Саше легенду.
— Корреспондент «Огонька»! — сказал Добчинский.
— Вчера только из дальних странствий, — сказал Бобчинский.
— Насилу уломали! Дорогой! — шептал Добчинский.
— Этот себе цену знает! — шептал Бобчинский.
Саша шепот близнецов услышал. Да они так и шептали, чтобы он их услышал. Подогревали его. И Саша ринулся в бой. Подловили парня!
Аудитория, зрители — это страшная сила, гипнотическая. От Саши ждали сейчас каких-то чудес, каких-то фокусов в его мастерстве, и он стал эти фокусы выдавать. День был достаточно ясный, но он пустил в ход импульсные лампы, ибо с ними было эффектнее. Снимок-щелчок направо, снимок-щелчок налево, — и он оказался у входа в особняк. Дверь перед ним угодливо распахнули — ведь он работал. И работал именно так, как работают, — когда мы смотрим на них в наши телевизоры, — асы фоторепортажа. Стремительность движений, треск и блеск «вспышек», мелькание объективов. И плюс еще настоящая акробатика.
Саша взбежал по мраморным ступеням лестницы, где тоже толпился народ, взбежал, не глядя, куда ставит ноги, — перед ним должны были расступиться. И расступались, теснимые Сашиным напором, пугаемые стрельбой его «вспышек».
На лестничной площадке появились молодые. Саша ринулся к ним, тесня весь свадебный сход. Он — работал. От него ждали нечто подобное: сверкания «вспышек», мелькания аппаратов, его собственного мелькания, — вот он все это и демонстрировал. Переигрывая, перебарщивая, действуя по наитию, не иначе как в плену теперь уже ответного гипноза зрителей.
Невеста обмерла от его «вспышек», оторопела от его напора. Шутка ли, на нее нацелились один за другим несколько диковинных объективов, громадноглазых, мигом вобравших ее в себя. И парень, прыгавший перед ней, был тоже диковинный, заморский какой-то, но и нашенский, — у него нашенская была от уха до уха улыбка. Невеста обмерла, испугалась и заинтересовалась Сашей. Вот такую он ее и снял, откачнувшуюся от жениха и заинтересованную кем-то другим. А жених был невозмутим. Это был крепкий дядя, самовлюбленный, из тех, что не так уж и много знают, но наперед готовы ничему не удивляться.
Тесня друзей и родичей, поминутно рискуя сломать себе шею, Саша, пятясь, снимал и снимал молодых — завороженную им невесту и закаменелого жениха. Саша увлекся, вошел в роль. Он выныривал, подныривал, менял оптику, как жонглер, перебрасывая на ладонях аппараты, покрикивал на зазевавшихся пап и мам, требуя от них «улыбочки». Он мог бы все же показаться назойливым, бесцеремонным, настырным, если бы не его собственная улыбочка, нет, просто от души улыбка, обезоруживающая своей открытостью и дружественностью. И если бы не незыблемая его вера в свое право щелкать и щелкать перед носом у людей, его святой азарт в этом запечатлении исторического мига, свидетелями которого он делал всех окружающих. От него ждали чудес в работе, и он эти чудеса являл, увлекшись и забывшись. Так пляшет человек, попавший в кольцо зрителей, вдруг подхваченный вдохновением, отринувший застенчивость, изумленно чувствуя, что все ему удается, счастливый этой удачей. Зрители загипнотизировали Сашу, теперь он их гипнотизировал. И ему покорялись. И даже жених, закаменелый в своей бывалости или в своем самомнении, даже он, которого пальцем не тронь, словом не задень, безропотно позволял тормошить себя, — так руку, сюда голову! — чтобы пособить этому люкс-фотографу как можно лучше исполнить свою работу. Ну, а невеста, смущенная, потерявшаяся, запутавшаяся в вуали, только на Сашины улыбки и откликалась робкой, но все же улыбкой.