— К счастью, нет. — Она отвернулась от него, замкнулась. Ну что за парень? Болтлив, хвастлив, самонадеян, бесцеремонен. А разрядился-то как. О, она знает таких! Уже нагляделась, успела. И они, такие, ей просто ненавистны. Но у них, впрочем, не встретишь такой славной улыбки, как у этого. Ну что за парень?!
Их машина замыкала свадебный кортеж, мчавшийся сейчас по Садовому кольцу, следом за странно разукрашенной черной машиной. Чего только не навесили на строгий, могучий автомобиль. Какие-то разноцветные ленты, воздушные шары и пупс на радиаторе — вот с чем приходилось мириться этой отданной под свадьбы «Чайке». Шары беспомощно рвались в небо, ленты пузато трепыхались, пупс, казалось, вот-вот разревется от страха. Зачем все это? Для счастья? Эта мишура безвкусная — это символ счастья? Иногда Кате удавалось разглядеть, пробравшись через множество стекол, белое платье невесты. Лица Ольги Катя не видела, но как бы и видела. Лицо у Ольги было присмиревшим. Не испуганным, не печальным, а присмиревшим, — в нем уже начинала жить, осваиваться начинала покорность. Нет ничего хуже, чем покорность! Уж лучше боль, горе, страх, но только не покорность, в которой нет жизни. Катя знала: в покорности нет жизни. Она понагляделась на эти покорные лица своих больных. Боль — человек борется, страх — человек борется. Но вот покорился — и можно уже и пульс не щупать…
Трепыхались ленты, бились о борта шары, мерз голый пупс на радиаторе — и все это для того, чтобы юная женщина в белом платье и в белой вуали чувствовала себя счастливой. А у нее было покорившееся лицо.
— Что делать?! Что делать?! — вслух вырвалось у Кати.
Саше некогда было ее разглядывать, и он фатовато спросил:
— Нам с вами? Что ж, давайте обсудим. — Тут он глянул на нее и понял, что заговорил постыдно невпопад. И смолк.
У Самотеки «Чайка» свернула в сторону площади Коммуны.
— Смотри-ка, в родные места подаемся, — сказал Саша, надеясь, что теперь-то сумеет быть на высоте. — Знаете улицу Образцова, бывшую Бахметьевскую? Так вот я там в переулочке одном родился, да и ныне живу. Хотел было даже железнодорожником стать, поскольку Институт инженеров железнодорожного транспорта совсем под боком. Мальчишкой я в саду этого института целыми днями пропадал. И в клубе институтском все картины пересмотрел. Даже за «Локомотив» болеть начал. Словом, чуть было не угодил под поезд, не пошел учиться на станционного смотрителя. Глупо, правда? А жил бы рядом с медицинским — так и в медики? А с поварскими курсами — так и в повара? Ведь глупо же, а?
Глядя прямо перед собой, Катя хранила молчание.
— Впрочем, если честно, в фотографы я потому и пошел, что дядя у меня знаменитый фотомастер. Но это я временно, пока не огляжусь. А огляжусь!.. Кстати, посмотрите налево, посмотрите направо! — Саша заговорил, подражая гиду. — Въезжаем на площадь Коммуны! Некогда называлась Екатерининской! Во славу императрицы Екатерины Второй. О, так ведь это же тезка ваша! Итак, мы въехали на Катину площадь! Рады?
Катя продолжала хранить молчание. Там, впереди, нет-нет да и мелькало белое платье Ольги. О чем она сейчас думает? Какой сейчас разговор у них там? Может быть, и ее сосед тоже болтает какую-нибудь чепуху, так просто, чтобы не молчать? Нет, там иной разговор.
Там и молчание иное. Там муж и жена едут. Этот человек в черном пиджаке, он теперь муж Ольгин, и он может наклониться к ней, ткнуть ее своим железным подбородком, поцеловать своими всегда влажно-красными губами. И Оля не вправе оттолкнуть его. Кате холодно стало, она съежилась, обхватив руками плечи.
— Дать вам пиджак? — спросил Саша.
Катя не ответила, только отдернула от плеч руки.
«Чайка» и свадебный кортеж миновали Дом Советской Армии, театр и свернули к Марьиной роще.
— Так и есть, ко мне домой следуем! — веселился Саша. — Между прочим, известно вам, что в этом старинном и прекрасном доме был когда-то институт благородных девиц?
Катя не ответила.
— Вы не из благородных? Иные ведь любят вспоминать свое дворянское происхождение. Вот мы, Трофимовы, уже в шестом поколении москвичи. Это как, я дворянин или еще не натягиваю? Ну, не дворянин, так хоть потомственный почетный гражданин, а?
Катя продолжала молчать.
— Ох и трудно мне с вами будет! — вздохнул Саша.
Ну что за парень!
«Чайка» свернула в какой-то ветхий переулок, в который были врезаны белые высокие коробки новых домов. Возле одной из таких белесых коробок «Чайка» остановилась. И все машины кортежа сразу тут сгрудились на тесном пятачке перед домом, где молодых уже ждала порядочная толпа.