Этот стол протянулся через всю большую комнату, свернул в двери другой, на балкон высунулся. Но мест все равно всем не хватило, и те, кто был помоложе, по двое сидели на стульях, а то и стояли — по углам, в дверях, у окон. Тесно было. Но на свадьбе теснота такая — не в обиду, а в радость. Много гостей — это ведь и много друзей. А разве есть что ценнее дружбы?
Протискиваясь к свадебному столу, ко главе его, где сидели молодые в окружении самых близких родственников, Саша особенно-то ко всему тут не приглядывался, профессионально уже намечая для себя две-три наиболее выгодные точки, откуда надлежало ему сделать несколько заключительных снимков на тему «горько!». И делу конец, заказ выполнен. А далее — Саша уже привыкать начал к этому ритуалу, хотя работал фотографом всего ничего, — усадят его где-либо на краешек стула, протянут рюмку, пододвинут тарелку, и вот уже и он жует и кричит вместе со всеми «горько!». И в друзьях тут со всеми. И кто-нибудь обязательно спросит: «А сам-то женат?» — и, узнав что нет, тотчас кинется здесь же искать для него невесту. Вот тут и надо смываться. Мол, вам гулять, друзья, а мне еще работать. Да и сопьешься тут с вами, если на каждой свадьбе пить и женихаться, а я, учтите, за баранкой.
Протиснувшись к столу, изготовившись уже для первого снимка, зная уже, что станет сейчас снимать кричащие рты, много ртов и громадный чей-нибудь на переднем плане, Саша все прикинул и про второй снимок, когда жених и невеста, поднявшись, сомкнут свои уста, и прикинул, что этот снимок он сделает со стула, потеснив одного из Петров Ивановичей. Он все прикинул, все наперед увидел, едва лишь глянув на все вокруг. Увидел, не вглядываясь. Не странно ли, зоркая его работа начинала делать его незорким, приучая видеть деталь, отучая видеть целое. Да и детали он уже искал привычные, пронумерованные. Для свадеб — один набор, для похорон — другой, для новорожденных ученых — третий. Зоркая его работа, как и всякая сложная работа, сперва прикинулась перед ним простой. Чего проще, щелкай, парень!
Вот Саша и изготовился щелкнуть это очередное застолье, не вглядываясь, что тут да как тут. А было тут все не просто. Никакой дружбы тут как раз и не было. Сидели тесно, как всамделишные друзья, но перегорожено было это застолье ощутимой, почти зримой перегородкой. Одни были жениховой стороной, другие невестиной. Сидели не вместе, а двумя лагерями, и лагерь жениха был многочислен и осанист, а лагерь невесты щупловатым казался, да и потеснен был к дверям.
Саша оглянулся, отыскивая Катю. Она как раз и стояла в дверях. Ей, даже если бы она захотела, уже не нашлось бы места за столом. И девушкам, стоявшим рядом с ней, — им бы тоже тут не нашлось места. Но ведь они были подругами невесты. Саша почувствовал, что тут что-то не ладно. Он глянул на невесту. Она так и не проснулась к радости. Он поглядел повнимательней на жениха. Тот пыжился, прямил плечи, пребывая в самодовольстве. Саша глянул на все вокруг, забыв, что он фотограф, посмотрел, не прицеливаясь для своего объектива, а чтобы понять. И вот тут-то и увиделась ему та незримая будто стеночка, которая определяла, кто с кем. Она пролегла через стол. Добежала до двери, вильнула в сторону Кати, отгородив и ее от главных здесь гостей, явно принадлежавших к партии жениха.
Саше стало обидно за Катю. Он поднял руку, зовя к себе. Он был тут при деле, он пользовался правом свободного передвижения. Он решил, что ему все тут дозволено. И вот он звал к себе Катю, забыв, что в чужой монастырь со своим уставом не лезут.
Ему напомнили об этом. Те, что были на жениховой стороне, насторожились, напряглись, строго приумолкли. Кто таков? Почему? Как смеет?
Саша продолжал махать Кате, но рука его в такую вдруг окунулась тишину, в такую напряженность, что ей трудно стало, будто не в воздухе очутилась, а в какой-то тягучей жидкости, липкой и сковывающей. И Саша опустил сразу уставшую руку. Да и Катя не откликнулась на его зов. Напротив, она отступила в коридор, исчезла.
Тем временем очередное грянуло «горько!», и встали по-заученному молодые, но Саша замешкался и не снял, как они целовались, проморгал этот дежурный кадр. Но зато он снял весьма осанистого мужчину, горой поднявшегося для произнесения тоста. И снял замерших в почтительном ожидании гостей, на той, жениховской половине. И снял кого-то и по другую сторону стеночки, тех, у кого почтительность к оратору в лицах не прочитывалась.
Словом, он стал снимать что-то совсем не по поводу, не на главную тему, так сказать. Он сбился, потерял свои рабочие точки, зря переводил пленку на снимки, которые наверняка будут отвергнуты заказчиком.
Осанистый, гороподобный мужчина, недовольно косясь на Сашу, донимавшего его щелканьем затвора, прокашлялся, готовясь к речи, к тосту, который ну прямо на глазах у всех нарождался в прокашливаемой глотке. Работа мысли была чуть ли не зрима. Мысль тоже явно прокашливалась, булькала. Но ничего, — прорвется слово, а там, глядишь, родится и мысль. Трудное ли дело? Ведь все по-начертанному, как и «горько» и поцелуи. Явно о счастье собирался говорить гороподобный оратор, о любви, о верности. О чем же еще? И он уже и прищурился и осклабился для этих слов.