Но первое слово так и не выбулькалось. Саша помешал. Его будто подтолкнул кто. Он вскинул свою самую пушкообразную камеру, самую устрашающе глазастую, и нацелился ею оратору прямо в лоб, ослепив его ярчайшей — с ближнего боя — «вспышкой». И еще и еще раз — настоящую пальбу открыл.
Оратор смешался, даже испугался, невольно потянув к лицу распяленную ладонь.
— Кто велел?! Убрать!! — яростно вырвалось из его недр. Да, он яриться начал, его рот ощерился.
А Саша снимал этот яростный рот и снимал, ведя по нему в упор стрельбу. Вот это вот будет кадрик — этот рот над пиршественным столом! Над столом, изрубленным перегородкой, за которым не было праздника, во главе которого сидел жених, тоже яростно поднявшийся сейчас, такой же, как и этот гороподобный, но только помоложе, поменьше, еще не гора, а горка. Саша и эту горку снял. Тоже будет отличный кадрик. Жених с взъяренным лицом.
Саша глянул, что бы еще снять, в кого бы еще пальнуть, оглянулся на дверь, а не видит ли его Катя. Да, она снова стояла в дверях, смотрела на него. Он не понял, одобряет ли, осуждает. Ему некогда было разбираться. К нему подскочили два круглоглазых близнеца, крепко подхватили под локти, повлекли вон отсюда. Нет, это были уже не Добчинский с Бобчинским, дульца в их глазах были из стали.
— Мы вас работать, а вы безобразничать! — сказал первый, пыхтя от гнева и натуги.
— А он безобразничать! — подхватил второй, тоже пыхтя. Они так вцепились в Сашу, так рванули его, что он повис у них на руках, они несли его.
Так и вынесли в коридор и к двери на лестницу. А он не упирался, не вырывался, он только твердил зло:
— Птичка-то улетела! А птичка-то улетела!
— Что?! — не понял первый.
— Какая птичка? — не понял второй.
— Улетела! — Саша вырвался из их рук, сам распахнул дверь, шагнул за порог. И вдруг оглянулся, словно кто окликнул его.
У вешалки, утонув плечами в плащах, стояла Катя. Теперь он разглядел: она смотрела на него сочувственно. Но и еще как-то смотрела. А как? Этого он не понял, не разглядел. Может, жалела, подсмеивалась? Она ведь видела, как его выдворяли, как волокли-несли к выходу. Стыд обжег Сашу. Но он все же улыбнулся Кате.
— Труха! — громко сказал он и с силой прихлопнул за собою дверь.
Это неверно, что машинам не свойственны человеческие переживания, что они не могут повеселеть, скажем, или приуныть, не умеют сопережить со своим другом человеком. Вот Сашин красный автомобильчик, он сейчас явно приуныл, полз кое-как, держась обочины, был словно конь, понуривший голову под понурившимся седоком.
Приуныл Саша, задумался за рулем. Ну совсем как затосковавший ямщик, выпустивший из рук вожжи, когда лошаденке самой выбирать дорогу, тянуть к дому.
Так и вышло, притянул автомобильчик все-таки к дому. Саша обнаружил это, когда услышал, что его окликают, когда глянул по сторонам и узнал свой родной переулок, увидел, что медленно подкатывает к отчему дому, что пора уже и затормозить у крылечка. А окликала его мать, распахнув пошире окно:
— Саша! Да Саша же, ты что так рано?
Саша вырулил на обочину, задвинул стекла, сгреб свои аппараты, вылез из машины, замкнул ее. И все это он делал не поднимая головы, хотя знал, что мать смотрит на него. Он даже знал, как она смотрит. Знал, что в глазах у нее тревога и еще что-то такое, неопределенность какая-то, смутный этот цвет непонимания. Она силилась и не умела чего-то понять про него. Так вот и смотрела, тревожно и не умея понять. Что за человек? Ну, сын ее, а что за человек? С тех пор как вернулся он из армии, она так все смотрит на него. Потому что переменился? Но и она тоже переменилась. И он тоже все посматривает на нее, чего-то не узнавая, почему-то тревожась.
Саша поднял голову. Да, мать стояла в окне, в этом скупо прорубленном избяном оконце, с избяными даже наличниками.
Саша пошел к дому. Дом особенно уродливым ему сейчас показался. Саша знал, домик их не из красавцев, но это был родной ему дом, и он любил его. А сейчас смотрел как на недруга. Горбатый какой-то, прищурившийся какой-то. И дверь хитромудрая, испятнанная замочными врезами. Не один, не два, а целых три ключа надо было пускать в дело, чтобы отомкнуть эту дверь. Сперва этот вот, с падающим язычком, потом этот, который поворачивать надо наперекор логике, — закрывая, открывать, а открывая, закрывать. И затем еще этот вот малый ключик, который надо вставлять в едва приметную, спрятанную под самой ручкой скважинку и поворачивать три раза. И вот только тогда дверь начнет выскрипывать свою открытость.