Саша сейчас ненавидел эту дверь, от нетерпения, путаясь в ключах, зашиб руку. И когда дверь наконец подалась, он толкнул ее от себя что есть мочи.
Коридор конечно же тонул в темноте. Все в доме поменялось, но коридор таким же остался, как при первом Трофимове, зачинателе этого гнезда, Иване Прохоровиче. Был заставлен старьем, был темен, сквозняки в нем погуливали. Но коридор этот был мил Саше. Своими старыми шкафами и сундуками, с которыми он дружил, своей тьмой кромешной, в которой чего хочешь вообрази, своим сквозным ветерком, дышавшим то талым снегом, то тополиным цветом.
Сейчас и коридор показался Саше недругом. Какой-то подвох в нем почудился, ловушка. Тут было тесно, воздух был старый, надоевший, все вещи здесь — вся сюда выставленная рухлядь — вот именно рухлядью показались. С кем, с чем тут было дружить?
Саша рывком, не постучавшись, — забыл, что следует постучать, — распахнул дверь в дядин кабинет. И был наказан ударившим ему по глазам светом, оторопел даже от этих ламп дневного сияния, которые повсюду горели в комнате, темня естественный дневной свет, узко втекавший в узкие окна.
Александр Александрович, склонившись над широким письменным столом, работал, комплектуя альбомы. Пощелкивал под его сильной ладонью обрезной станок, шурша падали на поверхность стола фотографии, тотчас обретая свое место то в одном альбоме, то в другом, то в третьем. Споро шла работа, летали фотографии, был даже красив автоматизм движений мастера. Он не прекратил работу и когда оглянулся, он мог все делать почти без помощи глаз, наизусть.
Он оглянулся, понял, сфотографировав глазами племянника, что тот возбужден чем-то, гневается, что для громких слов изготовился, а поняв это, хоть и не зная, что да почему, и сам сразу же изготовился, многоопытно избрав против молодого натиска тактику кроткого терпения, разве что малость сдобренного иронией. Таким сразу и стало его лицо — добро-терпеливым и чуть-чуть ироничным. Еще и слова первые не прозвучали, еще только переступил молодой человек порог, а уже эффект внезапности его появления и любых внезапных его слов и решений был низведен до нуля.
— Ну, что там у тебя случилось-приключилось? — кротко спросил дядя, и теплом согрелись его фотографирующие глаза.
А Саша, ворвавшийся без стука, ждал строгих глаз и даже окрика. Знал, помнил: дядя не терпит бесцеремонных вторжений. Потому и вторгся, досада подтолкнула. Но дядя был кроток, обезоруживающе кроток. И Саша внутренне дрогнул, смешался, хотя и принялся выкрикивать:
— Хватит! Не могу! В холуя превратился! — Он с ожесточением начал срывать с себя весь свой фотоарсенал, швыряя все на диван. Срывал, швырял, страшно как размахался, а твердости в себе не чувствовал, но ярость его разжалась. Смущали, обезволивали дядины кроткие глаза.
— И потом, кому я услужаю? — горько вырвалось у Саши. — Какие-то мордохваты! — И он стих, накрытый, как одеялом, дядиной кротостью, дядиным сочувственным вниманием.
— Все у тебя? — спросил Александр Александрович.
— Все.
— Забастовал? Бросаешь работу?
— Я от работы не отказываюсь. От настоящей.
— Настоящая — это какая же? Корреспондент «Огонька»? «Литературки»? Спецкор ТАСС? — В тихий дядин голос чуть-чуточная начала входить ирония. — Быстрый ты, братец. Раз-два — и в дамки. А ведь надо поучиться сперва. Ты еще снимать толком не умеешь. Ты еще зеленый в нашем деле. Согласен? Нет? — Александр Александрович рукой прикрыл глаза, чтобы Саша не приметил в них усмешливого блеска.
— Не могу, дядя, не могу! — снова громко сказалось у Саши. — Каким-то мальчиком на побегушках стал!
— Это на своих-то «Жигулях»? Это с аппаратурой, которая не менее чем на три тысячи тянет? Ничего себе мальчик!
— Мне бы в какую-нибудь газету! — умоляюще сказал Саша.
— Не сумеешь. Пока еще рано. В статисты попадешь. А из статистов, только угоди в них, в артисты трудненько будет выбраться.
— Я знаю ребят, которые снимают не лучше меня. А они…
— А они — труха, как ты говоришь. Труха!
Александр Александрович несколько возвысил голос, ибо сейчас уже шел разговор не о Саше, а о других и тех, других, нечего было беречь.