— Вот кто мальчики-то на побегушках! И так до проплешин в кудрях!
Александр Александрович поднялся, распрямился — крепким он был, не сдвинуть. Ростом не высок, но кряжист, тяжеловат, но не рыхл. И вот он встал такой перед Сашей, чуть налег на него широкой грудью, вперил в него разгневанные глаза. Но то был праведный гнев. Он не бранил, он сетовал:
— Оробел, гляжу! Оробел! Ах, жалость-то какая!..
— Я не оробел… Мне противно…
— В любой работе есть свое «противно»! В любой! Врачи в трупах ковыряются! Учителя с «трудными» возятся! Геологи, романтики эти, — возьми хоть твоего отца, — то в холоде, то в голоде обретаются, а найдут что, так, глядишь, к находке уже толпа целая примазалась! Делись, а то катись! Вспомни, ты вспомни, как катывали твоего папочку!
— Отец любил свою работу.
— И ты полюбишь! Только в том будет разница, что он любил да промахивался, а ты, бог даст, будешь у меня не промахом! Нет, Саша, нет, дружок, я мечтаю о другой для тебя участи. У тебя в заграничном паспорте места для новой визы трудно будет найти. Ты… — Александр Александрович вдруг яростно ударил кулаком по альбому: — Ты думаешь, мне весело эти морды выклеивать?! После всего! После этих работ! — Он размашисто повел рукой вдоль стен. И замер, даже величественный в своем гневе и своей печали. Но тотчас и перемог себя, свой гнев и свою печаль. Нет, он не из тех был, кто впадает в крик по любому поводу. И не из тех, кто поучает, самонадеянностью губя все дело. Он был просто близким Саше человеком, просто близким, родным его, любил его. Вот эта вот родственность их и правила сейчас разговором, им самим распоряжалась, его голосом, движениями. О, это на житейской сцене лицедейство! Все мы актеры, если разобраться. Умело, нет ли, а актерствуем. Иной раз и не сознавая, что актерствуем. Нам кажется, что воспитываем, нам кажется, что убеждаем, кажется, что мы искренни. А мы — лицедействуем, выверяя голос, движения, отмеряя гнев или радость, свою, доморощенную верша драматургию. Но, правда, когда настоящее владеет нами чувство, тогда не до театра, тогда даже малое притворство претит нам, тогда мы искренни и не правим собой.
Александр Александрович сейчас правил собой, он актерствовал, он кротость свою и святой свой гнев отмерял, как на сцене, он был холоден, хоть и встревожен. Впрочем, встревожен не бог весть как, бунт племянника был совсем крошечный, да уж и выдохся, обмяк, как воздушный шарик, пропускавший воздух. Еще несколько слов, впрочем, можно было добавить, чтобы дожать этот шарик.
Вдруг сникнув, погрустнев, Александр Александрович заговорил совсем тихо:
— Ладно, я споткнулся, — ты дойдешь. О том мечтаю… — И он обнял Сашу, сжал его плечи, искренне обрадовавшись силе, упругости этих плеч. — А здоров! Потянешь! — Вот это были искренние слова. — Что, какой-нибудь хам обидел? — Это тоже были искренние слова, племянника своего он в обиду давать не собирался.
Саша молча кивнул. В дядиных крепких руках, в родственных этих руках, отлегло от сердца. Надежный был человек его дядя, толковый, понимающий, что к чему.
— Меня бы не обидел, — сказал Александр Александрович, заглядывая парню в глаза, по-родственному опять, не притворствуя. — Кстати, и этому надо учиться… Чтобы не обижали…
— Как? — спросил Саша. — Не всякого швырнешь. Я бы рад.
— Как, как! На словах не расскажешь. — Александр Александрович развел руки, отпуская племянника, ибо разговор был окончен, этот крошечный бой на извечном домашнем театре сражений был окончен, и выигран он был, как и подобало, тем, кто был и старше и умнее. — Учись…
В комнату вошла мать. Она была в темном халате с застиранными рыжими пятнами. Эта одежда старила ее. В руках у Веры Васильевны был мокрый отпечаток большой фотографии — портрета.
— Вот все, что удалось выжать, — сказала она, на ладонях поднеся фотографию Александру Александровичу. — Саша, что-нибудь случилось?
Не из-за фотографии пришла она сюда, тревогой жили ее глаза, устремленные на сына, и глазам этим все сразу нужно было понять про только что прошумевший здесь разговор.
Но разговор прошумел и отшумел.
— Сойдет, — глянул на фотографию Александр Александрович. Его голос нес обычный заряд благодушия. — С паспорта переснимали. Ну, добавь чуть выдержки, и сойдет.
Но Веру Васильевну этот благодушный голос не успокоил.
— Саша, что-нибудь случилось? — снова тревожно, даже еще тревожнее спросила она. Глаза у нее казались утомленными и были они в обводе покрасневших век, как у человека, подолгу работающего при красном свете.
— Ничего, Верочка, ничего не случилось, — сказал Александр Александрович, добро коснувшись рукой ее плеча.