— Как же, а голоса ваши? Даже ты, Александр, вдруг в крик ударился. Редкость ведь.
— Да, кричать грех, — улыбчиво согласился Александр Александрович. — А в доме родном — дважды грех. Обошлось, Вера Васильевна. Сама знаешь, в нашей профессии притереться непросто.
— Притереться! — У Веры Васильевны даже плечи свело от этого слова. — Саша, ты ел что-нибудь? Пообедаешь с нами?
— Да что ты, мама! — Саша в ужасе, наигрывая, схватился за голову. — У меня еще три вызова! — Он сгреб с дивана свою амуницию и кинулся к двери, по-мальчишески вскидывая ноги. Отлегло! Просветлело!
Он и по коридору проскакал, как на лошадке-палочке в детстве. Все тут вновь было дружным-дружно — все сундуки, и корзины, и шкафы. Дом родной стал снова родным, забормотал, заскрипел по-родному, заботливо, напутственно.
— Старшина праведный! — поделился со всей родней в коридоре Саша. — Ведь мог наряд схлопотать! Ей-бо!
И улица встретила его мягким солнцем. А уж про «Жигуленыш» и говорить нечего. Как боевой конь, он весь напрягся, готовый к прыжку, и красные его бока пылали от молодой и жаркой силы.
— Вперед! — крикнул Саша, вскакивая в седло.
Вера Васильевна и Александр Александрович, стоя у окна, смотрели, как вспрыгнул в машину Саша, как рывком послал ее вперед.
— Будет толк, втянется, — сказал Александр Александрович, снова кладя свою крепкую руку Вере Васильевне на плечо. Потом рука его соскользнула к ее талии, потом соскользнула рука на ее бедро.
— Александр! — протестуя, молвила женщина, глазами прослеживая машину сына. Молвила, но не отстранилась. — Жаль, покладистый он, не в Андрея…
— А что Андрей, что Андрей?! — внезапно взорвался Александр Александрович.
Старый дом, старые вещи, старые тайны. С улицы домик как домик, ничего особенного. Да и всякий дом с улицы, если глянуть проходя, ничем особенным не может удивить. Ну, живут люди. За каждым окном — живут люди. Но если вглядеться… Да, за каждым окном, за каждой стеной живут люди. Вот отъехал на «Жигулях» от своего отчего дома Саша. А в окне, а за окном, за скуповатым этим избяным оконцем остались его мать и его дядя. Все просто, все ясно. Но если бы Саша оглянулся, если бы глаза имел такие же длиннофокусные, как самый сильный из его объективов, то приметил бы тогда, как вольно, обращается дядя с его матерью, приметил бы и поразился. И ничего бы не понял. И пожелал бы понять. И помертвел бы от тайны, тайны, ударившей по глазам. Тайны этого кургузого домика с трогательно избяными окнами.
Но Саша умчался в неведении. В счастливом неведении.
Как это происходит? Как случается это вот тайное в жизни семьи? Не гремят барабаны, не звенят трубы — тихо все происходит. В обыкновенности. Предательство пребывает в обыкновенности. Оно ведь крошечно, это предательство, как крошечен и сам мирок семьи. Ну что за диво? Да, жил Андрей Трофимов, геолог по образованию и по призванию. Жил, работал. Был, по сути, бродягой, бездомным человеком, ибо такую выбрал себе работенку. Но и домным, разумеется, человеком, ибо геологу-поисковику не заказано обзаводиться домом, женой, детьми. Был дом, была жена, был сын и была работа, как океан моряка, узывавшая вдаль. И была еще каждодневность, то бишь быт, житейская суета.
Эта каждодневность и испытывает нас на прочность. Не подвиги, нет, не столько подвиги, а вот именно каждодневность эта испытывает человека, добираясь до его души, до его сути, до всех самых крошечных узелков в нем, которые увязывались для крепления всего его такелажа. И иной из узелков, глядишь, разожмется, развяжется — ведь каждодневность подкарауливает на каждом шагу, размочаливает, раскручивает, как капризный, переменчивый, неустанный ветер.
Да, жил в отчем доме Андрей Трофимов, геолог. Но жил в отчем доме и старший его брат Александр Трофимов, фотограф. У этого не было семьи, хотя вот он-то и не был бездомен, как раз для дома жил, в дом.
Фотограф… Так его назвать — ничего о нем не понять. Все равно что сказать о человеке — танцор. А какой? Из ансамбля самодеятельного, из этих вот, что гурьбой приседают и кружатся, или же из балета, из солистов академического какого-либо театра? Из тех, кто нас всего лишь забавляет, или из тех, кто пленяет наши души? Словом, из ремесленников или из мастеров?
Александр Александрович был из мастеров. В пору расцвета своего он слыл чуть ли не первым в стране фотожурналистом. Его портреты знаменитых людей помещались во всю журнальную страницу, его выставки сплошь заполняли городские фотовитрины. Где только не побывал он со своей «леечкой» — он не любил громоздкой аппаратуры, — какие только великие мгновения не запечатлел! Зорок был, той зоркостью, которая примечает нечто большее, чем обычный глаз. Зорок и боек. Фотожурналисту и надо быть бойким. И бывалый, смолоду как-то сразу бывалым выработался. Что ж, профессия такая, что без бывалости не управиться. Зоркий, бойкий, бывалый человек. Умный? Ну, а все вместе и умный. Вот такой вот человек и жил в своем отчем доме, сделавшись там старшим после смерти отца, старшим для всех братьев и для их семей.