Они катили — он и автомобильчик — уже по Садовому, уже подкатывали к Самотечной площади, от которой надо было сворачивать направо, если ехать домой. Но автомобильчик свернул налево, въехал под эстакаду и снова свернул налево, а потом сразу направо. Миновав Центральный рынок, старый цирк и панорамный кинотеатр «Мир», где толпы народные, казалось, стремились сразу и на рынок, и в цирк, и в кино, обогнув затем Трубную площадь, автомобильчик снова вернулся к цирку, рынку и кинотеатру, но только по другую сторону бульвара. И встал. Честное слово, Саша не стремился сюда, к этому серому зданию, на крыше которого уже зажглись будто сбежавшие туда с газетного листа два трубчато-неоновых слова «Литературная газета». Саше тут нечего было делать. Но вот ведь прикатил. Руки распорядились, подвигали руль, а уж автомобильчик рад стараться. Догадливый. Не слишком ли? Друг, который читает твои мысли на расстоянии и угадывает твое самомалейшее движение, может, глядишь, и медвежью услугу оказать.
Саше нечего было делать в этом сером газетном доме. Никто его сюда не звал, никакой работенки ему тут отколоться не могло. Но он вышел из машины, спрятал под сиденье свои аппараты, прихватив лишь один-единственный, самый скромный, аккуратно замкнул машину, и направил неуверенные шаги к стеклянной двери, испятнанной цветными прямоугольниками, дабы кто-нибудь из рассеянных писателей ненароком не расшиб лоб об эту прозрачность.
Никто его здесь не ждал, никого он здесь не знал, ну разве что паренька одного очкастого из фотоотдела, с которым познакомился мимолетно на одной из очередных свадеб. Саша ту свадьбу снимал по долгу службы, а паренек — из любознательности. Саша щелкал да щелкал, а паренек раза три всего и вскинул аппарат. И куда-то не туда все нацеливался. Не на невесту, а на какого-то хмурого малого в толпе, из тех, про которых в песне поется: «Три года парень к ней ходил, три года был влюблен…»
— Ты что здесь ошиваешься? — не очень-то любезно спросил Саша у очкарика, сообразив по его аппарату и по ухваткам, что тот не любитель. — От какой фирмы прибыл?
— От фирмы «Дружба», — миролюбиво улыбнулся паренек. — Ох, сколько же на тебе всего навешано! Зачем?
— Пыль в глаза пущаю. Клиент любит.
— А, разве что. А зачем импульсными орудуешь? Солнце-то еще светит.
— Пыль в глаза пущаю. Клиент любит.
— Оптика у тебя драгоценная, — сказал паренек, не скрывая, что завидует. — Тоже для пыли?
— Для нее.
— Нет, друг, глупистику несешь. Семилинзовый «Юпитер-9» — это не пыль. В хороших руках…
Саша глянул на очкарика: а не врезать ли ему слегка за грубость, но очкарик так влюбленно смотрел на Сашины аппараты и был так беззащитно тщедушен при этом, что Саша решил простить его.
— Руки те самые, — сказал он.
— Нет, — бесстрашно качнул головой очкарик. — Руки у тебя еще путаются. И на небо редко глядишь. Новичок?
Надо было бы его все же стукнуть или хотя бы послать в сержантско-старшинской краткой манере, в пределах, скажем, седьмого этажа, но парень был беззащитен, в весе пера, и в общем-то был славным, явно принадлежа к категории бесстрашных правдолюбов-очкариков, которых в армии кличут «нарядниками».
— Служил? — спросил его Саша.
— Не взяли, — огорченно развел руками парень.
— Так нынче же в очках берут. Лишь бы в математике петрил.
— У меня комплект недостатков. Скажи, этот значок парашютиста тоже для пыли? Купил у кого-нибудь или свой?
Из всех армейских значков, перебравшись в штатское, Саша продолжал носить парашютный, который и достался ему труднее всех.
— Свой, — сказал Саша, стараясь не обидеться. — Такие значочки покупают только сволочуги. Похож я на сволочугу?
— Пестрый ты очень, — сказал паренек. — Нет, на сволочугу ты не похож.
— Ну, счастье твое!
Так они познакомились. Паренька звали Олегом, и он работал фотографом в «Литературке». Он сразу же уточнил свое там место:
— Что-то вроде ученика. Ну, если по-армейски сказать, — первогодок.
— Понял. Нравится работа?
— Первогодка? Нет. А фотографию люблю. С детства. Ты-то любишь?