— Сан Саныч, а мальчик-то явно в художники метит, — сказала она, итожа свои взгляды. — Что ни снимок, то с выкрутасами. А ведь дело, каким вы тут занимаетесь, из простых, не так ли? Чтобы в фокусе, чтобы узнать можно было. Обывателю плевать на тучки, на ракурс, на всю эту жизненность. Ему важно узнать себя. Да чтобы покраше вышел. Тут соврать — милое дело. Я верно говорю? — Она швырнула на стол очередную карточку. — Не с того конца за ремесло берется. Вы кого из него собираетесь делать? Второго Бальтерманца?
— Второго А. А. Трофимова.
— О! Ну это и совсем не просто!
— Попробую.
— Сан Саныч, ведь вы личность.
— Вы мне льстите, Света.
— Я вас знаю. Давно. Полагаете, талант художника передается по наследству от дяди к племяннику?
— Нет, не думаю. Парень старается, наблюдательности у него не отнимешь, но, конечно, не тем, не тем занялся.
— Пойми вас. А сказали, что собираетесь делать из него себя второго.
— Только не по части мастерства фотографирования, чему учиться годы и годы, и что — все же — от бога, а по части умения жить.
— А тут годы и годы не нужны?
— Если в одиночку толкаться, то нужны. Годы и годы. А если есть кому помочь, посоветовать, направить, то, глядишь, побыстрей все пойдет.
— Поняла вас, Сан Саныч. Решили передать родственничку свой житейский опыт?
— Хоть малость от оного. Чтобы в телках слишком уж долго не обретался.
— Что ж, дело. Помнится, и меня вот так же за руку взяли. И повели. Кое-чем обязана вам, Сан Саныч. Помню.
Александр Александрович внимательно поглядел на женщину. Что-то в голосе ее ему почудилось, что-то такое, что не прилаживалось к произнесенным словам.
— Может, плохим тебе был другом, Света? Ты о чем?
— Бог с тобой, я же благодарю! Вытащил, помог. Я помню, помню.
— Да, и радуюсь за тебя, глядя, как умненько по жизни бегаешь.
— Спасибо, спасибо.
— Слушай, Света, а ты ведь могла бы помочь мне с парнем. Он не труха, с ним стоит повозиться. Ты пойми… — Александр Александрович умолк, прислушиваясь к себе, к тем словам, которые только что проговорил. Он их не ждал, они вырвались, чуть ли не опередив мысль. Он мысли этой в себе не ждал. Но вот она — народилась. И теперь следовало помолчать и обдумать эту мысль. А не шальная ли, не с языка ль просто сорвалась. Бывает, срываются слова, и хоть слово не воробей, но ведь и воробьев ловят.
Он отошел от стола, сел в креслице напротив Светланы, наклонился к ней, взял ее руку, сжал в своих широких ладонях. И заговорил, чтобы не молчать, но думая, думая:
— Для кого все?.. Зачем все?.. Я уже не молод, Светлана…
Она поторопила:
— Не тяни. Ты о чем хочешь попросить меня? Не тяни.
— Думаю, думаю…
Она решила помочь ему, но и помочь себе. Ей почудилось, что ее собираются оскорбить, унизить, и она заспешила, чтобы поскорее разувериться в этом.
— Ну, наследничка ты готовишь, — сказала она. — Ну, я поняла, поняла.
— Не поняла. Сложнее все. Всегда найдется, кому прожить и пропить твое добро. У меня целая куча родни. Сложнее…
— Я сложностей бегу, Сан Саныч.
— Да брось ты! Нахваталась красивых фраз! — Он начал сердиться, прежде всего на себя, на немоту свою вдруг, на немоту в мыслях и в воле. — Понимаешь, поздновато я за парня взялся! Вот это ты пойми. С младенчества рос у меня на глазах, да мне не до него было. Ну, племянник, ну и пусть его бегает. Отец есть, мать есть — мне-то что?
— А теперь — что?
— А теперь — что. Отец его умер, моложе меня, а умер, и теперь я ему, как там ни называй, а вместо отца. Вот в чем сложность.
— Зря ты, Сан Саныч, заставлял своих баб аборты делать, — сказала Светлана. — Вот в чем твоя теперь сложность. И от меня бы мог быть сыночек. Представляешь?
— Дела давно минувших дней.
— Да ты не бойся, я не упрекаю. Я и сама не хотела. Ну, говори, договаривай. Смелее, смелее. — Она закурила от своей же дотлевавшей сигареты. Глубоко, как бы окунаясь, затянулась. И придержала выдох, чтобы не застить дымом глаза, чтобы ясно видеть своего Сан Саныча. Щурясь, смотрела она на него и уж такая была сейчас бывалая, такая всезнайка. Да, а сколько же все-таки ей лет? Разве нынче поймешь, когда женщины столь спасительный освоили грим, спрятались под парички? Может, лет тридцать, а может, и больше.