Александр Александрович молчал, тянул с решительными словами. Искал их в себе? Не решался обратить в звук? Смущали его глаза женщины, прижмуренные, как от боли?
Она выдохнула свой дым, сокрылось за дымом лицо Александра Александровича, и он сказал, душевную вплетая в слова ноту:
— Парню нужна умная женщина, Света. Умная и опытная. Да, да, он телок еще, даром что боек. Именно сейчас его может обкрутить любая дуреха — и тогда все прахом. Прости, я очень откровенно с тобой говорю, но я потому так и говорю, что уважаю твой ум, что верю в тебя.
— Я вижу, тебе ничего для него не жаль… — Она опять сильно затянулась, опять придержав в себе затяжку, чтобы дым не помешал ей рассматривать Александра Александровича.
А он, сказав все, стал собираться с мыслями для дальнейшего, стал изготавливать свое напрягшееся было лицо к шутке, к усмешке, что ли, к этакому вот: «А, что в жизни не бывает!» Он вступал в актерство, в притворство, снова превращая жизнь в игру.
— Так ты поможешь мне? Займешься?
— Что ж!.. — Она дымом дыхнула в его лицо, и вправду в актерское какое-то, одутловатое, в морщинах, искреннее и фальшивое, разное. — Что ж… задание принимается… — Она вырвала руку из его ладоней и поднялась. — Это даже забавно! Трофимов-первый… Трофимов-второй… Но только если он не слюнтяй. Ненавижу нынешних молодых слюнтяев в техасских костюмчиках из «Березки». У них и темперамент-то какой-то сертификатный. Знаешь, с блеклой синей полосочкой? Вроде деньги, а ничего не купишь. — Она говорила, слова легко ей подчинялись, находчивые слова, но сама себе она не подчинялась, в ярости расхаживала по ателье, и ее качало и бросало. И всему доставалось от ее рук. И карточки попадали на пол, и старый аппарат едва удержался на штативе, и экран-подсветка отлетел в сторону.
Александр Александрович не мешал Светлане бушевать. Он кротко подбирал с пола фотографии, водворял все на свои места, актерствуя, сыскал подходящую фразочку, сказал, вздохнув:
— О-хо-хо!.. Грехи наши тяжкие…
Вдруг распахнулась дверь, многозначительно прозвенев, как на сцене, колокольчиком, и за порог ступил Саша. В техасских штанах расклешенных, в техасской куртке с цветной эмблемой на груди, весь в камерах и ремнях.
— Этот?! — Светлана яростно взглянула на племянника и так же яростно на дядю. — Да, сходство несомненное! Лось и лосенок! Ну что ж!..
Сашин красный автомобильчик, дерзко опережая «Волги», въехал в широкую горловину улицы, уходящей от высотной гостиницы «Ленинградская». Красный автомобильчик был горд сейчас и заносчив. Ведь он вез красавицу. Извольте, гляньте, гляньте за лобовое стекло, — там рядом с его хозяином сидит красавица. Такая же, как на рекламах заморских фильмов. Это неверно, что автомобили не знают, кого везут. Знают. И им тоже присуще чувство гордости и даже, иной раз, спеси, равно как и униженности и обиженности. Приглядитесь.
Сейчас и красный автомобильчик, и владелец оного были преисполнены гордости.
А вот Светлана, действительно похожая на красавиц из заморских фильмов, а вот она, сидя рядом с Сашей, была охвачена иным чувством, и даже не одним. Еще дотлевала в ней ярость, с какой выкрикнула она свое «Ну что ж!», и уже уныние подобралось, потерянность начинала сковывать, обида грызть. «Кто я?.. Что со мной делают?..» Так думает человек, и еще куда-то не туда шагнувший, и еще в чем-то поступивший против совести. Совсем бессовестных людей не бывает. Бывают всё более увязающие в бессовестности. Это как трясина. И пока ты не увяз совсем, ты еще надеешься выбраться. А не выбрался, так и конец всему. Да, пожалуй, это так: когда иссякает в человеке совесть, иссякает в нем и жизнь, он захлебывается.
— Подарок судьбы! — заговорил Саша. — Готовился корпеть в этом распроклятом ателье, и вдруг вы, и дядя — хвала ему! — отдает меня в ваше распоряжение.
— «Подарок судьбы!..» — Она зло глянула на этого лосенка, зло и сразу смягчившись, потому что лосенок был мил и уж он-то был ни в чем не повинен. Нет, повинен! В той дальней схожести, какая жила в нем, перекликалась с матерым лосем. Побег молодой, но пройдут годы… И тоже станет подминать, попирать людей, бывалый, умелый, сентиментальный и жестокий. Чего его жалеть? А ее пожалели? Да и велик ли грех, тот грех, который она берет на душу? Какая это ничтожная малость в сравнении с тем, что его ждет.
— Вы как-то странно смотрите на меня, — сказал Саша.