Сюда и свернул Александр Александрович, ведя за собой Сашу.
У памятника он снял с его плеча руку, давая парню свободу. И для себя обретая свободу. Эта скромная плита из песчаника, этот профиль с мягким очерком губ как бы звали для беседы с глазу на глаз. Пусть мимолетной, но с глазу на глаз, когда спросится в самом себе коротенькое это: «За что?» — и в самом же себе и ответится: «Судьба». Да, судьба бывает и жестока.
Вот был он молод, счастлив, наверное, как счастливы смелые и пригожие люди, да отказал парашют… Добиваешься, рассчитываешь, планы громоздишь, живешь надеждой, ан, глядь, отказал парашют… Вот о чем всегда думалось у этой плиты. И почему-то мысли эти с недавних пор стали приносить утешение. Не повезло человеку, еще хуже не повезло, чем тебе. Но ведь не стоять да ждать, когда повезет, когда потянет, потащит. Надо самому тянуть. А он и не стоял, а он и тянул. Но… Досада, было покинувшая его, опять вернулась. Это как боль, когда чем-то серьезно болен. То отпустит, то прихватит. И никогда не знаешь, как ей вздумается с тобой поступить. Нет, не помог нынче ему Сергей Столяров, не полегчало возле него. Наоборот, вспыхнула боль. Что толку, что кому-то там, когда-то там не повезло еще больше, чем тебе?
Александр Александрович поискал глазами Сашу. Тот стоял у памятника, вытянувшись, как в почетном карауле бы мог стоять. Только сверток мешал ему, и он этот сверток изо всех сил притиснул локтем. Стоял солдат перед солдатом — вот как стоял Саша. И в профиль был он схож со Столяровым, их молодость роднила, ясная эта в обоих линия. Александр Александрович умел читать эти линии, умел читать по лицам людей, угадывать в них главное. Обучила профессия, а еще более прожитые годы. И он сейчас прочитывал своего Сашу, со вчерашнего дня, как тот приехал, все занимался этим чтением, стараясь понять в парне главное. А зачем? А затем, чтобы решить, как быть с ним, стоит ли он того, чтобы заняться его судьбой. Кажется, Александр-младший того стоил, хотя еще зелен был, даром что отслужил в армии. Зелен, доверчив, улыбчив сверх меры, словно в жизни праздник один, все всех любят, и его, Сашу Трофимова, особенно, потому что он вон какой славный, открытый, приветливый. Так теленок в мир вступает, по полю поскакивает. Славный такой теленочек, белолобенький, глазастенький, да не угодил бы под нож… Сашку надо было брать в шоры. Ему надо было направление дать. Он еще глина. А вот какая, весь вопрос — какая? Из иной лепи не лепи, ничего не слепишь.
Александр Александрович, отделив для парашютиста Столярова две розы из своей охапки, протянул их Саше.
— Положи. От нас с тобой.
Саша радостно схватил розы, шагнул к плите, наклонился, забыв смахнуть с лица улыбку, с какой оглянулся на дядю.
Пожилая женщина в темном платье, которая тоже в этот миг клала к подножию плиты свой букетик, внимательно посмотрела на Сашу и грустно улыбнулась ему, этой жизнелюбивой его улыбке, которую он сейчас торопливо сгонял с лица, строжая и опечаливаясь. Женщина глянула на грудь сержанта, щедро украшенную армейскими значками. Один, самый приметный, был значком парашютиста. Крошечный жетончик, подвешенный к значку, подтверждал, что Саша уже целых десять раз испытывал свою судьбу в открытом небе. У женщины испуганно вздрогнули глаза, когда она приметила этот значок с жетоном. Она даже руку протянула, движением оберегающим, материнским.
— Храни тебя бог, мальчик! — шепнула она.
— Я неверующий, — улыбнулся ей Саша.
— Я тоже… Храни тебя бог!.. — И она отвернулась от него, застыв глазами на плите из песчаника.
— Саша, пошли, — тихонько окликнул его Александр Александрович.
Оглядываясь на женщину, Саша отошел от плиты. Он, должно быть, хотел спросить женщину, кто он ей — этот парашютист Сергей Столяров? Но не спросил, не решился, и только козырнул, вытянувшись.
— Кто она ему? — спросил он дядю, когда они уже шли рядом. — Мать?
— Жена, скорее всего.
— Так ведь он куда моложе ее.
— Мертвые не стареют, Саша.
— Да, верно ведь… — Саша с уважением взглянул на дядю. Эта мысль, что мертвые не стареют, — эта мысль поразила его своею пронзительной ясностью. Старенькие, расхожие сентенции имеют свойство обретать новую жизнь в молодых поколениях. Вот теперь и Саше она послужит, эта сентенция, он ее запомнит, а при случае повторит, изумив какого-нибудь юнца, как сам сейчас изумился дядиной мудрости.
Они вышли к церкви, и Саша вслух прочитал, что было сообщено о ней на мраморной доске:
— «Церковь Воскресения. Архитектор А. Г. Григорьев. 1822 год». Старая, а глядит как новенькая.
— Подновляют. Берегут. Эта церковь на золотом месте стоит.