— Его, его работа. — Она помрачнела, свела руки у горла.
— А вот и он сам! — обрадовался Саша, приметив в углу, над тахтой, большой портрет своего дяди. — Нынче он уже не тот…
— Не тот… — Она рывком развела руки, и скинулся с ее плеч халат. — Ну?.. — И еще как-то, еще откровеннее разнялись ее губы.
Остолбенев, он смотрел на нее, как на чудо. И слеп.
— Мальчик, у тебя была уже женщина? — спросила она и чуть повернулась к нему боком — вот и вся ее дань стыдливости. В той спирали, какой была ее жизнь, сгорела ее стыдливость.
— Была… — глухо проговорил Саша, дивясь, что не услышал свой голос. — Была! — громко повторил он. — Когда служил!
Он отвел глаза, натолкнувшись ими на твердое, с прищуром лицо своего дяди. И снова отвел глаза, вдруг обузившиеся догадкой.
— Саня, иди ко мне… — услышал он. Она стояла рядом, ее груди укололи его. И он прижался к ней, готовый заплакать от счастья и от узнанного.
— Ты… ты… ты… — зашептала она ему, уводя, увлекая, падая с ним в какую-то мягкую заверть. — Ты… ты… ты… ты… — И вдруг вскрикнула, как раненая: — Умереть бы сейчас!
В это утро Александру Александровичу не удалось въехать на свою Домниковку, поставить машину рядом с ателье. Въезд в улицу со стороны вокзалов и высотной гостиницы был прегражден громадной автомобильной платформой, на которой рядком стояли бетонные кольца-великаны. Такие кольца укладывают, зарывают в землю, когда потом собираются ставить на этой земле дома-великаны. Еще только начинали рыть котлованы под эти дома, еще только свозили неподъемные кольца и блоки, а уже было ясно, что за улица тут затевается. Не только людям ясно, но и самой земле. Она дрожала, содрогалась, ее лихорадило в предчувствии великих перемен. Маленькая улочка помирала, жизнь даря улице-проспекту, улице-гиганту. Так маленькая женщина рожает в муках, и даже погибая, богатыря.
Александр Александрович припарковал машину на площадке у гостиницы и пошел не спеша к своему ателье, вступая в гул и рев машинный, глотнув сразу машинной копоти. Земля под его ногами дрожала, стекла в старых домиках дребезжали, ветер на Домниковке дышал гарью, как на пожарище. Да оно и было тут, это пожарище. Дымящие костры тянулись в небо на строительных площадках, где сжигался мусор, а заодно и доски поверженных строений. Хорошо, неистово пылало это трухлявое дерево. Довелось все же перед смертью вспыхнуть, взлететь, лизнуть небо пламенным язычком. По сто лет мерли тут доски и бревна, и вот, когда совсем конец пришел, вскинулись, ожили, запламенели. И треск стоял от их трепетного сгорания, и стон стоял.
Александр Александрович углублялся в эту гарь, в этот гул, в этот стон, посматривая на все зорко, глазами, привыкшими раскадровывать всё, выхватывать из общей картины главное, особенное, неожиданное — в повороте, в ракурсе, — дабы подтолкнулась у человека мысль, возник образ. Это было профессией — так глядеть. И руки, ладони начинали набухать, ожидая в своем ухвате шероховатую плоскость камеры, чтобы вскинуть ее к глазам, чтобы запечатлеть. Пальцы сжались и разжались, им не дано было схватиться за камеру, Александр Александрович не собирался снимать. Профессия еще жила в нем, та профессия, в которой он слыл мастером, но он с ней уже простился, с той профессией, обрубил ее. А привычка жила. Говорят, так болят у человека ампутированные ноги, кончики пальцев болят, и даже кажется, что шевелятся, хотя человек этот уже давно без ног.
Его ателье тоже дребезжало всеми своими стеклами — большим стеклом витрины, стеклом двери, и даже стародавний замок покачивался. Отмыкая замок, погладив старика пальцем по подбородку, Александр Александрович все же подвел вслух итог своим наблюдениям, поделился ими с замком:
— Да, отец, проходит, проходит наше время. Доскрипываем.
Замок, отомкнувшись, ответно скрипнул дужкой, он соглашался.
— Но еще поживем! Мы еще поживем! — воспротивился такому покорству Александр Александрович. — Не робей!
С откинутой дужкой, улегшись на ладони хозяина, замок казался ощерившимся зверьком с острыми и опасными зубами.
— То-то! — глянул на замок Александр Александрович. — Еще пощелкаем! — Он толкнул дверь, и тотчас задребезжал колокольчик, заполошно, не своим голосом. — А, и ты в панику ударился? — вскинул голову Александр Александрович. — Не бойся, не брошу. Отвинчу, дома у меня будешь звякать. Не робейте, железяки, не робейте, еще найдется нам дело!