Они вышли на улицу, на свою и не свою уже, сразу ступив в гул и дым, в стройку и пожарища.
— Вот! — Наум шустро перебежал улицу и замер у небольшого прямоугольника земли, со всех сторон стесненной асфальтом. — Вот все, что осталось! Пустырь! — Старик принялся разравнивать ногами землю. — Там, где прошла почти вся моя трудовая жизнь, там пустырь и там ветер! Прошу вас, сфотографируйте это мне.
— Пустырь и ветер? — Александр Александрович нацелился на старика аппаратом.
— Да! — Наум замер со вскинутыми руками, растрепанный, несчастный, не ведая того, похожий на саму Скорбь.
— Король Лир из промтоварной палатки, — сказал Александр Александрович и щелкнул затвором. — Все. А через годик заскочу в эти места, сниму для тебя, Наум, с той же точки, что тут вымахает. Глядишь, домик тут будет этажей в двадцать, а то и в тридцать.
— Что мне с того? — Наум наклонился, сгреб горстку земли, принялся увязывать ее в носовой платок. — Не смейтесь, пусть это бросят в мою могилу. Как-никак, а я с этого места кормился и поился..
— Можно будет похлопотать, чтобы в стену нового дома была вмурована надпись: «Здесь торговал галантереей Наум, честный советский торговец, не укравший ни полушки».
— Вы смеетесь, а я таки не украл ни полушки. Я оборачивался, я делал услуги людям, но у меня всегда все было тютелька в тютельку.
— Ну, ну… — Александр Александрович пошел назад к ателье. В дверях обернулся: — Скажи-ка, Наум, тютелька ты в тютельку, сколько ты раз сидел?
— Два раза! — Наум вскинул руки с растопыренными двумя пальцами. Они переговаривались теперь через улицу, и старик возвысил голос: — Но по ошибке! — Он поспешно пригнул пальцы.
— А я вот ни разу! — тоже возвысил голос Александр Александрович. — Понял?! Ни разу!
Молодо вскинув голову, он победно толкнул дверь ателье, встреченный захлебнувшимся от восхищения колокольчиком, встреченный, как огнями рампы, солнечно мерцающими светильниками. Можно было подумать, что Александр Александрович важную победу сейчас одержал, в важном споре переспорил. Повеселел он, взбодрился. Все оттого, что какой-то жалкий старикашка сидел вот дважды, а он, Александр Александрович, — ни разу? Да, оттого. Иногда и от малого портится настроение, от малого и яснеет. Кто знает, почему так случается? Кто объяснит? Не в старикашке было дело, не ему выкрикнулось с вызовом: «А я вот ни разу!» Себе, себе выкрикнулось.
Да, заваливался, проваливался. Из партии погнали. Было! Было! И вся прошлая работа к чертям канула, и имя свое измарал и вывалял. Так! Это так! А все же за решеточку не упрятали. А все-таки вывернулся, выкрутился. И жив! Живет! И дай боже как! Кофеек сейчас пойдет пить с пирожными! Ну и кофеек… Ну и пирожные…
Александр Александрович быстро собрался, погасил все светильники — ему и без них теперь было не пасмурно — и снова очутился на улице. Он теперь спешил и ни к чему не приглядывался. Да и зачем? Отснимал он свои пейзажи, все эти небеса и чудеса. Отснимал!
Где-то на Каланчевке, на пыльной и старой улице еще с трамвайными рельсами, где-то в одном из ее переулков, неподалеку, кстати, от серого и пыльного здания городского суда, встретился с Александром Александровичем, выйдя ему навстречу из телефона-автомата, некий совсем без особых примет мужчина. Могло ему быть пятьдесят, могло быть и сорок. Он был не лыс, но и не кудрявился. Он был одет во что-то такое, про что только и скажешь: одежда. Он был не брюнет, и не рыжий, и не блондин. Сероватый был, пыльноватый, под стать улице этой, по которой бежал пыльный трамвай и которую тоже скоро снесут и построят наново.
Вот этот вот никакой мужчина вышел из автомата навстречу Александру Александровичу и, пока дверь еще была распахнута, протянул ему без улыбки и без кивка аккуратно увязанную тесьмой коробочку с пирожными.
— Эклер с заварным кремом, — сказал он скучным своим голосом. — Как и обещал. Дюжина.
— Ну, ну, — сказал Александр Александрович, чуть лишь примедлив шаг. И они пошли дальше каждый своей дорогой.
Сперва было это… Был туман, безмыслие. Был укор не себе, а мужу. Тут логики незачем искать, а если искать, то какую-то свою логику, когда совесть спряталась. Но совесть не на век покидает человека, совесть возвращается. И проходит безмыслие, развеивается туман. Приходит ясность.
Вера Васильевна обрела эту ясность довольно скоро. И страшно ей сделалось. Как жить дальше? Как жить в таком обмане? Что сказать, как поступить, когда вернется муж? Что будет с сыном, если сказать всю правду? И какую правду? У этой правды не было лица, для нее не найти было слов.