Но и от страха умел избавлять Александр Александрович. И от стыда. От тупика этого, имя которому — предательство. Он умел избавлять от этого удушья. И очень прост был его метод избавления. Он сводился к тому, этот метод, что Александр Александрович как бы отводил все трудное рукой. «Ну и что? — как бы спрашивал он, прищуриваясь, потешаясь над чужой растерянностью, над запаниковавшей душой. — Такое ли еще случается в жизни? А ему, а мужу твоему и моему брату, не надобно знать ни о чем». Только и всего: и не такое случается в жизни, и главное, чтобы тот, которого предали, ни о чем не догадывался. И все будет тогда, как было, потечет по-обыденному. Та же река, разве что с небольшой примесью ядовитого обмана. «Но не прожить, Вера, нет, не прожить совсем чистенькой». И еще: «А разве твой Андрей, там, в тайге своей, месяцами там пропадая, ничего себе не позволил? Как же, верь ему! Мы — Трофимовы…»
И все становилось просто, и все становилось обыкновенным. Обман мельчал, мелел, выравнивался, сливался с обыденностью жизни. Да, Александр Александрович был мастером не только в фотографировании, но еще и в умении заговаривать зубы совести. Заговора его порой хватало надолго.
Так и потянулась жизнь, начавшаяся с одной всего темной минутки, когда расковало женщину безмыслие и сковало безволие. Так и потянулась, заплетясь с обманом. Знал ли Андрей, догадывался ли? Нет. Пожалуй, что нет. Если бы он догадался, то все бы на воздух взлетело в их доме, а в их доме царило спокойствие, тихо было. Может, и перед взрывом, да тихо. Но они все более отдалялись друг от друга — это было. И не из-за тайной ее тайны, а из-за явной ее жизни, которой она все более жила, став помощницей старшего Трофимова. Ее большие заработки, ее начавшаяся странная самостоятельность — вот что отдаляло от нее мужа. Так ей тогда казалось. Но только ли это? Тогда казалось, что только это. Не всегда, конечно, так казалось.
Были ясные дни, эти тяжкие дни, когда кончался заговорный заряд Александра Александровича, когда совесть оживала. Это были дни, похожие на болезнь, где и мигрень, и удушье, и тошнота сливались как бы со страхом и стыдом, сотворяя какой-то новый недуг, неподвластный никаким лекарствам, снотворным. Впрочем, Александр Александрович был рядом, его заговорная сила вступала в дело, его круглые фразочки принимались все упрощать, уменьшать, вышучивать. И становилось легче. Не сразу, но все-таки.
И снова можно было жить, тянуть, веря, что вполне обыкновенной жизнью живешь. «Во всякой семье есть своя тайна». Впрочем, как глядеть и кого слушать. Человеку дано еще и это умение, чтобы, утверждаясь в какой-то своей неправде, защищаясь перед самим собой, он мог в избытке найти вокруг примеры такой же, почти такой же неправды. Найти и воскликнуть с облегчением: «Не один я так!» Александр Александрович мастерски умел подбрасывать эти примеры.
И жизнь шла, тянулась, втягивая в себя. Вдруг заболел муж серьезно. Был здоров и вдруг слег, и в два месяца его не стало. Саркома. Еще много лет назад, еще когда она вместе с Андреем работала «в поле», практикантка, так и не закончившая из-за рождения сына геологический институт, еще когда все было честно у них, и просто, и счастливо, случился один случай, тоже одноминутный случай, который потом оказал себя в этом проклятого какого-то звука слове — саркома. Привал был, отдых. И геологи, молодые, крепкие парни, молодечества ради, затеяли прыгать через костер. А она была единственной женщиной в поисковой партии. Прыгали для нее. Турнир устроили для нее. Андрей был мужем, но забылось это на миг всеми и ею тоже. Как олени из-за самки распрыгались. Дурь нашла. И она смеялась, подзадоривала. Пьянила ее эта мужская игра. Костер был большой, пламя взмахивало, освещая верхушки кедров, прыгать было трудно и даже опасно. Но — прыгали. И Андрей прыгал. И она ждала, она хотела, чтобы он победил. Требовала его победы. Забыв, что два ранения у него, что молод-то он молод, что силен-то силен, но два ранения у него. Забыла. Не удержала. В тот миг как раз, в ту минуту безмыслия, когда все вытеснил азарт или еще там что-то, что из мутного в нас источника. В эту минуту Андрей и прыгнул, и упал неловко, разбил плечо. Через много лет в этом плече и проклюнулась саркома, та опухоль, тот очаг смерти, который за два месяца спалил человека.
Тот костер в тайге — он тоже стоял в глазах, когда пробуждалась совесть, когда кончалась сила Александрова заговора. Но ведь нет Андрея, позади все, забыть бы все можно. Можно-то можно, да не забывается. Вчерашнее тянет руку в сегодня…
В это утро не действовал заговор. Он еще с вечера минувшего не действовал, хотя Александр Александрович и кружил весь вечер вокруг, плетя свои фразочки, и даже с ласками своими было полез, хотя давно это у них прервалось.