«К кому?» — спросил бровью сторож. Явственно спросил, понятно. Не из бывших ли актеров?
— К Кате, — сказал Саша.
«Какая еще Катя?» — спросил бровью сторож. И опять Саша отлично его понял.
— Такая, не очень высокая, — пояснил Саша. — Тоненькая. — Он увидел, что сторожу этого объяснения мало, гроза залегла у сторожа между бровями. — Я из газеты, — решил соврать Саша. Пьющие сторожа обычно уважают прессу.
«Из какой?» — спросила бровь.
— Из центральной, — сказал Саша и, хоть день был в разгаре, хоть солнце палило, стрельнул в сторожа, снимая его, «вспышкой». Это возымело действие. Нет, сторож не испугался, не пугливого был десятка человек, но проникся.
— Шагай, — сказал он человеческим голосом и провел ладонью по бровям, чтобы отдохнули. — Снимок с меня будет?
— Будет! — Саша ступил за черту ворот, в мнимый этот уют с прихлопнутыми окнами.
Парк, старинный парк принял его в себя. Пожалуй, этот парк был и побольше и получше, чем бывший парк бывшего института благородных девиц, в котором спряталась от него Катя. Снова деревья, снова старые липы, тополя, березы, клены, а вон и дуб открылся, и снова надо ему искать Катю. И еще, помимо деревьев, этих домиков с занавесочками, тихих этих дорожек, были тут всюду и везде микробы. Конечно, микробы не блохи, они просто так человека не кусают, они передаются при непосредственных контактах с больными, но все-таки, а все-таки они тут были повсюду. Что ж, Саша сознательно шел на риск. Ему надо было повидать Катю. И выполнить ее заказ надо было. Фоторепортер — это профессия для мужественных людей. Где только не бывает фоторепортер.
Саша шел по главной аллее, осторожно поглядывая по сторонам, выдвинув свой пушечный объектив, как автомат. Он шел, как в разведке ходят, мягко ступая. И ведь ни души кругом. Даже за окнами никого. И это тоже было страшным.
Вдруг собака ему дорогу перебежала. Саша обрадовался ей, как другу дорогому. Собака была такая самая, какая только и могла тут быть. Черная, гладкошерстная, с мордой овчарки и хвостом дворняги. И глаза у нее были в желтых ободках, равнодушные. Понагляделась тут горя? Саша снял ее, думая, что она испугается объектива. Ни черта не испугалась. Вытянула палкой дворняжий хвост и потрусила в сторону. Та самая собачка.
Скамья повстречалась Саше на пути. Он снял скамью, пробормотав:
— Небось любимая.
Гипсовый мальчик с ракеткой стоял посреди лужайки. Саша снял мальчика, опять подбодрив себя бормотанием:
— Это уж наверняка любимчик!
Снял Саша и аллею, и две-три дорожки, отбегавшие в сторону, и несколько деревьев снял, какие были постарше, повыше. Что еще? И как же все-таки сыскать тут Катю? Саша присел на краешек скамьи, стал оглядываться.
Из главного корпуса, потому главного, что это был самый большой тут дом в целых три этажа, в это время два санитара вынесли носилки. Они были накрыты серым одеялом. Под одеялом простерлось человеческое тело. Вот оно! Началось! Саша вскочил, стал смотреть, привычно нацеливаясь объективом, привычно забыв обо всем, стремясь лишь получше разглядеть и поближе подойти.
Пока он подходил, подкатила санитарная машина, и санитары стали вдвигать носилки в ее нутро. Саша увидел, что на носилках лежит женщина, бледное, омертвелое лицо ее увидел, ее остановившиеся на небе глаза. Он опустил руки с камерой, он не решился сфотографировать эти глаза.
Носилки вдвинули в машину, и она медленно покатила по аллее, сворачивая к одному из дальних корпусов.
— Что с этой женщиной? — спросил Саша у отошедшего к скамье покурить санитара.
— В менингитный повезли, — сказал санитар. Он был уже стар, ко всему тут притерпелся, и глаза у него тоже были с желтыми ободками.
— Это опасно? — спросил Саша.
— А то нет? Ты кто, из судебной экспертизы? Тоже работка — покойников снимать. Платят-то хоть хорошо?
— Вы тетю Настю знаете? — спросил старого санитара Саша. И наугад: — Говорят, вы с ней давние друзья?
Санитар изумился. От растерянности он даже папироску обронил.
— Откуда известно? Тебе-то?.. — Он наклонился, шаря в траве, и тут Саша его и снял.
— Это еще зачем?! — Санитар гневно выпрямился во весь рост.
— На память! — Саша снова его снял. — Тетя Настя просила. Сними, мол, моего друга-недруга… — Саша еще раз щелкнул оторопевшего санитара, но более не стал задерживаться возле него, дело было сделано.
Аллея за аллеей, дорожка за дорожкой, больничный парк все подробнее открывался Саше, то повевая горьковатой свежестью молодых тополиных листьев, то бесчеловечным этим запахом карболки или еще чего-то, чего не принимала душа. Саша то радовался и успокаивался, то пугался. Он то снимал беспечное, уютное тут, то выискивал мрачное. И где, в каком из этих домов, там ли, где марлевые занавесочки, или там, где сплошные решетки на окнах, пряталась от него Катя?