— Она выживет? — спросил Саша.
— Сергей Сергеевич еще не смотрел ее, — сказала Катя.
— Но он здесь, он посмотрит? — с надеждой спросил Саша.
— Здесь. Сейчас будет смотреть. — Катя поглядела на Сашу, не зная, как быть ей с ним. — Ты можешь подождать меня?
— Могу.
— В парке, на скамеечке.
— Могу.
— Но только долго придется ждать.
— Я могу, — сказал Саша.
Это была другая девушка, другая Катя, лучше той, которую он знал, а он и ту готов был бы ждать в парке на скамеечке до самого вечера. Почему? А как поймешь? Иных ждут, иных не ждут. Если нужен человек, его ждут. Катя была нужна ему.
Время от времени к скамье, на которой он обосновался, выбегали Катины подруги, чтобы посмотреть на него. Они не представлялись, взглядывали — и назад. Только та, первая, которая помогла ему найти Катю, представилась. Ее звали Маргаритой.
— Рита? — попытался было сократить ее имя Саша.
— Нет, Маргарита. Я принципиально против сокращений.
— Значит, Катю мне надо звать Екатериной?
— Это уж пусть она сама решает. Больные ее зовут Екатериной Николаевной.
— Но я не больной.
— Близок к этому. — Она убежала. Потом снова вернулась, принесла ему на тарелочке пирожки с капустой, сказала: — Берут пункцию, это дело долгое, подкрепись пока. Да не бойся, пирожки не заразные.
Саша, чтобы совсем уж не чувствовать себя дураком, прикованным вот к скамеечке, всякий раз снимал Катиных приятельниц, когда они подбегали и убегали, снял и Маргариту. Побродил по парку и снял еще двух собак, даже и кошку снял, хотя кошек недолюбливал. Но это была на редкость самостоятельная кошка, не пугливая, жившая бок о бок с собаками.
Время шло, Катя все не выходила, да и девчата перестали им заниматься, и переснял он все тут вокруг. Что дальше было делать? Сколько еще ждать? Может, она просто смеется над ним? Саша решил, что подождет еще минут с десять — и все. Он сел на скамью, засек время, уставился на дверь корпуса. Вдруг вспомнилось, как достаивал на часах у матчасти, когда уже и тулуп переставал греть, когда счет переставал помогать, а вспоминать становилось совсем нечего. И ног было не слышно. И руки становились не своими. А ветерок был таким, что в Москве бы его посчитали ураганом. Между тем это был самый обычный ветерок, при самом обычном морозце градусов до тридцати. И вспомнилось, что в эти последние минуты дежурства его всегда выручала коротенькая и одна и та же мысль — мечта о Москве. Вот приехал он в Москву, вот вышел на свою улицу, а на улице лето, и на улице его приятели стоят, тоже отслужившие уже в армии. «Ну, здравствуй», — говорят они ему и протягивают руки. А руки у них крепкие и теплые. И вся мечта.
— Ну, здравствуй, — услышал Саша и вскочил, поверив, что мечта его сбылась.
Перед ним стояла короткая, круглая старуха с белесыми, похожими на ватные, руками, которые она вперед выдвинула, как хирург после операции.
— Здравствуйте, — поклонился ей Саша, мигом опомнившись. — Вы — тетя Настя.
— Верно. Что, заждался? День у нас трудный. Сейчас выйдет.
Постояли, поглядели друг на друга. У старухи были зоркие глаза, два ужатые щеками дозорных огонечка, не пропускавшие ничего.
— Катю мы все любим, — сказала тетя Настя. — Ты это учти, молодец, нашу Катю мы в обиду не дадим.
— Она сама себя в обиду не даст, — сказал Саша.
— Это верно. Если не полюбит. А полюбит, и пропала девка. Ты кто, фотограф?
— Фотограф.
— Так все и бегаешь?
— Так все и бегаю.
— А не пустое это дело?
— Говорят, не пустое.
— Сам еще не решил?
— Нет.
Совсем дряхлая была старуха, оплывшая, с трудным дыханием, но голос у нее был напористым, спрашивала так, что невозможно было не ответить, а зоркими своими глазами чуть не прожигала.
— Можно я вас сниму, тетя Настя? — спасаясь от этих глаз, схватился за аппарат Саша.
— Что ж, сними. Самое время мне сняться.
У Саши в руках была «зеркалка», и он и на крошечном экране углядел пронзительную нацеленность старушечьих глаз. Глаза эти и снял Саша, шагнув к старухе.
— Прямо в душу заглянул, — сказала тетя Настя. — Теперь поглядим, что на карточке получится. — Она повела тяжелой рукой. — Что еще? Старая старуха и получится.
— У вас глаза молодые, — сказал Саша.
— Слезливыми стали. Раньше этого не было. Ладно, подменю твою Катю, сейчас выйдет. — Старуха пошла от него, ковыляя. Ноги худо ее слушались.
И вот в пути они уже, и Катя сидит с ним рядом, устало откинувшись, дремлет вроде бы.
— Подвези меня до Белорусского, — попросила она.