— Принимаю! — Саша взялся за аппарат. — Все к стеночке! Групповой портрет! Вы кто друг другу?
— Подруги детства, — сказала Катя. — Вместе выросли вот в поселке «Луч».
— И вы — подруга детства? — спросил Саша у «дипломата».
— Вместе выросли.
— Так! Ясно! Тогда и вы к стеночке! Катя, придержи своего тигра! — Саша глянул в аппарат, свел синие полоски на Катиной тельняшке, приметил, что Гоша слишком уж близко встал с Катей, подождал, не отстранится ли она от него. Нет, не отстранилась. Саша спустил затвор. — Все! — выкрикнул он слишком уж громко. — С этим покончено! А теперь — все вместе! Все три поколения! Прошу! — Он больше на Катю не смотрел. Пусть бы хоть обнималась со своим «дипломатом». Ему-то что?! Он — снимал, он — работал, ему важно было с этим боковым солнцем не оплошать, чтобы тень на лица не легла, чтобы снимки вышли как надо. — Теснее, теснее вставайте, — сказал он и сам, вежливенько подхватив под локти Анну Павловну и Василия Степановича, отыскал для них место среди молодых. — Маму в серединочку, маме бы лучше сесть. Да и вам бы, Василий Степанович, лучше сесть, уж очень вы высокий. Для мамы стул повыше, для дедушки стул пониже. — Саша распоряжался, суетился, ухитряясь не глядеть на Катю. — Так! Пожалуй, сойдет! — Саша попятился, глядя в «зеркалку». Этот Гоша все-таки мог бы и поскромней держаться. И Саша сказал, совсем негромко, не командуя, устало: — Подруга Гоша, уберите руку с Катиного плеча. Я снимаю три поколения, а не двух влюбленных. Вот будет у вас свадьба, вот тогда… — И он щелкнул раз и другой затвором, озарив террасу вспышками. Присмиревший было Бимка озвучил эти вспышки яростным лаем. — Все! Теперь все! — крикнул Саша, стараясь перекричать Бимку. — Катя, он меня выпустит? Мне пора!
— Я тебя не выпущу, — сказала Катя, подходя к нему. — Ты что такой?
— Какой?
— Ну, неестественный.
— Разве? Не знаю…
— А не знаешь, так и не уезжай. Хочешь, покажу тебе наш поселок? — Она обернулась: — Ребята, пошли побродим!
В конце просеки, на которую они вышли, катился багряный диск. Он казался нежарким, на него можно было смотреть, и он, катясь, всю просеку — землю, дома, деревья, небо, — все окрасил своим багрянцем, всего коснулся.
— Стой тут, — сказал Саша Кате. Он остановил ее посреди просеки. — Погляди куда-нибудь. Ну, хоть в небо. И подумай о чем-нибудь хорошем. Есть у тебя такое, о чем думается с улыбкой?
— Есть, — сказала Катя. Она послушно подняла глаза в небо.
Отойдя, рукой показывая, чтобы и все отошли, Саша навел на Катю самый длиннофокусный из своих объективов. Он толком не знал, что у него получится на таком контражуре, он только поверил, что получится, должно получиться. Прямая просека в соснах, косая, багряная тень по земле, строгое небо к вечеру — и девушка в матросской тельняшке, радостно замершая с поднятыми глазами… Саша свел синие полоски на Катиной тельняшке, нажал затвор.
— Все.
— А нас вдвоем? — спросил Гоша.
— А всех вместе? — спросила Зина.
— Вас вдвоем под другим небом, — сказал Саша. — И всех вместе — опять же под другим небом.
— Оно у вас разбито на участки? — спросила Ольга. — Как весь наш поселок?
— Да, разбито на участки. По цвету, по настроению. Но вот заборами не разгорожено, как весь ваш поселок. Чего нет, того нет. И, кстати, псов цепных нет. С музыкальными голосами.
— Наш Бимка не цепной, — сказала Катя. Она все еще поглядывала в небо, понравилось ей там что-то. — У наших здесь ни у него нет ни цепных псов, ни заборов.
— Наши — это кто? — спросил Саша. — Старые большевики?
— Да. И нестарые, не обязательно старые. И не обязательно большевики, а просто честные люди.
— Темно, — сказал Саша. — Поздний вечер уже. Вот приеду сюда днем, разберусь, кто да кто тут у вас. И пощелкаю, сделаю альбомчик на тему: семь пар чистых и семь пар нечистых. Решено? Заказ сделан?
— Уверены, что сумеете разобраться? — колко, приподняв плечи, спросил Гоша. — Вы-то сами из какой семерки?
— Трудящийся я. — Саша поднес к глазам руки, стал их рассматривать. — Во, уже и пальцы скоро начнут желтеть от всяких там проявителей и закрепителей. Да, своими ручками на хлеб зарабатываю. А уж работенка, доложу я вам! То обсчитают, то взашей вытолкают. Короче, человек из сферы обслуживания. Унижен и оскорблен!
— Что ж, вам только можно посочувствовать, — холодно сказал Гоша. — Катя, ты твердо решила идти на реку? Темно же.
— У реки светлее, — сказала Катя. — И погляди, солнце еще катится, катится.