У первой телефонной будки он остановился и позвонил Светлане. Она была дома, и она ему обрадовалась. Она ждала его, оказывается, заждалась его, оказывается. Она велела ему пришпорить коня. Да, да, у него была Светлана, эта женщина, от которой кружилась голова, от одного только ее голоса начинала кружиться, от этих ее в дыхание вплетенных слов: «Это ты, милый?.. Как хорошо, что ты позвонил… Ты — где?..»
Он погнал свой автомобильчик, он пришпорил его, зачем-то все покрикивая: «Ну и пусть! Ну и пусть!»
Светлана была не одна. Если она и ждала его, то ждала его не в одиночестве.
Она сразу об этом и объявила, распахнув перед ним дверь:
— А я не одна!
Да он уже и понял это: шум и гам просто хлынул ему навстречу.
— С кем ты? Что это ты? — Он уставился на нее, еще не умея понять, что она пьяна. Он мчался к ней, он ждал этого мига, когда отворит она дверь, когда приникнет к нему, когда закружит его своим шепотом. Он ждал, что она поможет ему позабыть обиду. Он даже поверил, что счастлив, когда звонил ей только что. Или не от счастья закружилась у него голова, не от предвкушения счастья? Но вот она перед ним. Как ни гнал он своего коня, он опоздал. И он смотрел в ее с поплывшим гримом лицо и чувствовал, как печаль забирается в него, как раздирает ему душу печаль.
Светлана догадалась, что он растерян и подавлен. Пьяные женщины не глупеют, они даже умнеют, особенно угадливыми становятся, но почти всегда покидает их доброта, уступая место какой-то каверзности.
— Что — нельзя?! Запрещаешь?! — Она заговорила громко, чтобы ее услышали, чтобы их разговор в коридоре стал бы разговором для всех. — А вот, Сашенька! А вот, Трофимов ты мой за номером два, привыкай! Я не игрушечка, знаешь ли, как некоторые думают! Я сама себе босс! Хватит, набегалась! Пусть другие побегают! Пошли, представлю тебя обществу! — Она взяла его за руку, качнувшись, потянула за собой. Он мог бы не пойти, вырвать руку, мог бы повернуться — и за порог. Но ему жаль ее стало. И печаль сковала его. Такой тяжкой печали он не знавал.
Светлана ввела его в комнату — в этот гомон людской. Она крикнула, присмиряя своих гостей:
— Вот, прошу любить и жаловать! Александр Трофимов-второй! Правда, похож?! — И свободной рукой повела в сторону портрета Александра Александровича.
Сперва тихо стало, все смолкли, потом тишина взорвалась. Какой-то всеобщий разинулся рот, чтобы прокричать приветствие Саше. Улыбающийся, ухмыляющийся, влажногубый рот. Что за персонажи? Света в комнате хватало — смотри, разглядывай. Саша уставился в эти рты, в этот рот, в эти лица, в это всеобщее весело-глумливое лицо. Кто такие? Он не мог их понять. Все это было похоже на какой-то маскарад, хотя никаких особенных одежд на них не было. Обычные пестрые тряпки. У женщин своя пестрота, у мужчин своя. Ну разве что иностранные только тряпки. Но ведь и он был во всем иностранном. Что же, и он был, как и они, из маскарада? Саша прислушался, про что ему кричат. Сперва все слова слились для него в этом едином рте. Теперь он стал различать их, слеплять в фразы. О нем шел крик, его обсуждали, одобряли и высмеивали:
— Молоденький, пригоженький!
— Светик, почем брала?
— Да, престижная вещь, нынче молодых только и носят!
— Светик, махнем на колечко с камушком!
— Светик, дай поносить!
Светлана покинула Сашу, села за стол, вместе со всеми сейчас рассматривала его. Шутить-то тут шутили, но еще и рассматривали. Каков, мол? Чего стоит? Умеет ли обороняться, постоять за себя?
Но от кого, собственно, обороняться? Ну никак не мог уяснить Саша этих людей, определить, кто да кто они, хоть приблизительно понять, на какой волне с ними разговаривать.
Одна из женщин, похожая на Светлану, — странно, но тут все женщины были похожи друг на друга, — поднялась и подошла к нему, неся для него доверху налитый стакан.
— Мальчик, тебе надо подравняться с нами, — сказала она. — Иначе мы все время будем казаться тебе сумасшедшими. Пей, мой миленький! Меня друзья зовут Ксюшей. Подружимся? — Она близко придвинулась к нему, как Светлана бы могла придвинуться, от нее те же приструились к нему духи. И те же откровенные, откровенностью своей и схожие, придвинулись и заглянули в него глаза. Саша взял стакан и начал пить под гипнозом этих глаз.
— Молодец! — сказала Светлана-вторая и поцеловала его, не дав даже дух перевести. — А теперь как? Нормальные мы люди? Гляди!
Саша глянул. Все гудело в нем, а стены покачивались, но глаза такую обрели зоркость, какой не мог бы похвастать ни один из его объективов. Что там, то была живая зоркость, а не мертвая.