Он увидел Светлану сразу. О, она и здесь была приметна! Здесь, среди этих разряженных женщин, возбужденных, крикливых, показушных, пребывающих в туристической экзальтации, когда мнится женщине, что на чужой земле ей никто не даст ее лет.
Еще не увидев его, Светлана шла ему навстречу. Шла и улыбалась заученной улыбкой, не означавшей, что она счастлива и весела, означавшей лишь вежливость. Ее многие приветствовали из толпившихся группками иностранцев. Им-то она и улыбалась, им и кивала — это была ее работа, эти люди были ее сферой обслуживания. И когда кто-либо из них обращался к ней с вопросом, она вежливо отвечала, переключая свою улыбку для всех на чуть-чуть большую уже специально для спрашивающего.
Она шла, все приближаясь к нему на стройных, уверенных ногах, все еще не замечая его. И почти не осталось следов на ее лице от минувшей ночи. Грим прикрыл? Конечно, и грим. Но не он один, хоть семь слоев накладывай. Просто Светлана ничего особенного не пережила в минувшую ночь, ничем та ночь ее не ударила. И это-то Саша и понял, когда глядел на нее, когда она к нему совсем близко подошла. Ну, повеселились, ну, понатворили всяких там глупостей. С кем не бывает! Вот не выспалась — вот это худо, вот веки чуть набрякли, глаза не хотят блестеть, — вот это обидно.
Сейчас она увидит его, еще шаг, и увидит. И уже не избежать этой встречи. Светлана вскинула веки и не удивилась:
— Ты? — С ним все же нельзя было разговаривать на ходу и посмотреть на него должно было внимательно.
— Я.
— Что-нибудь случилось?
— Нет.
Верно, а что, собственно, случилось?
— Похоже, тебя что-то томит? Что ты такой встрепанный? — Она протянула к нему руки, поправила воротник рубашки, легонечко погладила пальцами по подбородку. — О, и не брит! Ты кофе-то хоть попил?
— Нет.
— Пойдем, напою тебя кофием. Может, рюмочку? Ничего не скажешь, пил ты вчера самозабвенно. — Она взяла его за руку и повела. Они долго шли, через весь холл. Ей нравилось вести его за руку, как маленького мальчика, ей это явно нравилось. Она шла и улыбалась, чуть-чуть повеселев: Саша видел, скосив глаза, что в краешек ее глаза вернулся блеск.
Подошли к буфетной стойке, возле которой застыли с крошечными чашечками в руках две древние, сохлые женщины с громадными зубами. Эти зубы они выставили навстречу Светлане и защелкали ими, что-то выкрикивая, явно что-то одобрительное.
— Про что они? — спросил Саша.
— Ты им нравишься, — сказала Светлана. — Молодой, спортивный, мужественный. Я выросла в их глазах. Нам два кофе, — сказала она буфетчице. — Два двойных. И что еще там у тебя, Галиночка? Молодой человек вчера крепко выпил.
— Коньячок могу, но только тоже в кофейных чашечках, — сказала буфетчица, полная и такая кровь с молоком, что на нее радостно было смотреть. — Налить?
— Я за рулем, — сказал Саша.
— Умница, — похвалила буфетчица.
— Нет, все же налить, — сказал Саша. — Может, пройдет, когда выпью.
— Пройдет, пройдет, — покивала Светлана. — Ну, спрашивай. Ты ведь за этим прикатил? Как же так?! Ай-яй-яй! Куда подевалась?! С кем?! Это измена, да?! Спрашивай, спрашивай!
— Ты уже спросила за меня.
— Тогда ты за меня ответь.
— Не отвечается.
— Что ж, давай помогу. — Светлана приняла от буфетчицы поднос с чашечками, сказала, скосив глаза: — Пошли в уголок, миллионерши подслушивают. Вернее, подглядывают. Еще бы, интересно им, как эти советские бабы обходятся со своими молодыми любовниками. На, держи коньяк, и выпьем для ясности.
Теперь они стояли в самом дальнем углу холла, и Саша машинально положил руку на висевший у него на шее аппарат, такая вдруг открылась заманчивая панорама — ведь весь шарик земной тут собрался, в этом мраморном зале, просеченном лучами, как на старых итальянских полотнах. И как же тут все были озабочены своей значительностью, горды были, что отмахали многие тысячи километров, чтобы очутиться в этой загадочной дали. А в этой загадочной дали, прислонившись плечом к холодному мрамору, стоял он, Саша Трофимов, готовясь хлебнуть из кофейной чашечки коньяку, чтобы обрести ясность. В чем — ясность?
В той мути, в которой пребывал он сейчас, ясность не просматривалась. Саша отдернул руку от аппарата — муть та прихлынула к глазам. И он, чтобы полегче ему стало, чтобы глаза от Светланы спрятать, запрокинул голову и стал пить коньяк. Он пил долго, он тянул с этим, побаиваясь опустить глаза, из которых — он теперь не был в них уверен — могли выкатиться слезы. Хуже бы ничего и придумать нельзя. И он пил, пил, тянул с этим, запрокинув голову. И не слышал коньяка в себе, его ожога, вслушиваясь лишь в ток той обиды, которая опять подобралась к глазам. Он ждал, когда разожмется у горла, отхлынет от глаз. А Светлана заговорила тем временем: