— Вот ты спросил, про что эти старухи говорят, хотя мог бы, и сам понять, учил же ты в школе английский. Не понял. Отдельные слова ты, может, и понимаешь, а фразы тебе не даются. Так и в жизни, Саша, так и в жизни. Ты в ней еще ученичок совсем.
О чем она? Не вздумала ли ему лекцию прочесть? И даже голос у нее какой-то лекторский, текучий. Надо поглядеть на нее. Лицо у нее сделано, голос и прикинуться может, ну а глаза? Саша почувствовал, как коньяк начинает помогать ему, как слизывает горячим язычком обиду, почувствовал, что успокаивается. Теперь можно и взглянуть на Светлану, прямо и близко, в упор. Он так и сделал: поглядел, смело прищурившись. Что ж, она даже распахнула ресницы сколько могла — на, смотри. Она верила в свою правоту, в свое знание жизни, той самой, в которой чего только не бывает.
— Пожуй, заешь коньяк, — сказала она и протянула ему тарелку с бутербродами, не смаргивая, не отводя глаз. — Смотри и жуй. Прожигай меня взглядом, испепеляй, но и поешь все-таки. Подсушила тебя ночка. А ведь и я могу спросить у тебя, миленький, что там у вас было с моей подружкой Ксюшей. Не спрошу, не бойся. Жизнь тому и учит, чтобы друг дружке лишних вопросов не задавать. А ты пока спрашивай, взыскивай, разглядывай. Учись пока.
Он разглядывал. Да, она смело держалась, смел и даже насмешлив был ее голос. Но ему показалось, что глаза у нее все же обеспокоены, что не случайно похаживают они от уголка к уголку под ресницами, что им хмуро сейчас. Ему показалось, что она говорит ему не совсем то, что думает.
— Все, сеанс окончен? — спросила Светлана, отодвигаясь от него, как отодвигаются от яркой лампы, чтобы дать отдых лицу.
— Окончен. — Он тоже устал и тоже отодвинулся, взял с тарелки бутерброд с колбасой, его любимой, твердой, припахивающей дымком, и начал жевать. И как только он начал жевать, две зубастые старухи, неотрывно глядевшие на них, как по команде, отвернулись, поставили на столик свои чашечки и зашагали прочь, скрипя то ли подметками, то ли суставами. Старухам стало неинтересно, как только он зажевал. Ничего между этими русскими не произошло, искра не вспыхнула. А как похоже было, что что-то случится, что-то взорвется.
— Сашенька! — вдруг позвала его добро Светлана. — Ты прости меня, прости.
Вот когда надо было смотреть на нее!
— Пойми, ты свалился как снег на голову. Кто-то же был у меня до тебя — ты это можешь понять? Сразу все не обрубишь… Пойми, я должна была… И с ним — все, все! Теперь уже окончательно — все!
Нет, сейчас Светлана не притворялась, не пряталась за свой грим. Ей было тоскливо, больно ей было. Саша пожалел ее. Всё забылось, и пришла жалость.
И вот когда опять надо было смотреть на Светлану!
Она эту жалость почувствовала и оскорбилась. У нее злыми стали глаза, злыми стали губы.
— Погоди, и ты запутаешься! — Злым стал у нее и голос. — Погоди, погоди, и ты будешь, как твой великолепный дядюшка, петлять и изворачиваться!
Так вот она еще какой бывает!
— Хватит меня рассматривать! Что ты все таращишься?! О, господи, подбросили мне младенца! Ну, да, да, да, шлепнулся, расшиб коленки! Надо же, и слезы в глазах! Вот так Трофимов-второй! Вот так наследничек! Знаешь хоть, кому ты наследуешь?!
— Кому?
— Сашенька, ты ведь неглупый парень.
— Ты о чем?
— Ладно, забудем. — Светлана опять поменялась, как опомнилась. — Саша, миленький, ну давай забудем про вчерашнее. А? — Она и печалилась и улыбалась. Она взяла его за руку. — Пошли, мои туристы выползли. Галиночка, спасибо тебе. — Она протянула буфетчице деньги, сказала дружески: — Слышь, не влюбляйся в молодых парней! Трудно с ними!
— А и мы с тобой не старые! — Буфетчица подбоченилась, расцвела улыбкой. — Ты с ним поласковее, Светлана, поласковее! Мужики до старости дети! А этот…
Опять вела она его за руку через весь холл, и ей нравилось вести его, как маленького, ей нравилось, что на них смотрят. Но для Саши этот проход был мукой. Только и радовало, что все ближе дверь, которая выпустит его на волю. Зря он примчался сюда. Зря этот разговор затеял. Все зря! Все кончилось, и все наново начиналось. Но наново — как? Он про это не знал. Про это не думалось. Ни о чем сейчас не думалось, вернее, не додумывалось. Только про дверь додумывалось, подсчитывались до нее шаги.