— Предприимчивый человек, забросивший под лавку диплом, — сказал Александр Александрович и пошел от Светланы, оставил ее у прозрачных, шатких дверей кафе.
Поговорили.
Он шел с этими мокрыми фотографиями в кармане, с мутью в душе, с мелкими мыслями, с горечью в памяти. Ему тут трудно было, он быстро пошел, он зашагал, как человек, который опаздывает, которому впору пуститься бежать.
Он и машину гнал, словно опаздывал.
Дома, едва отворив дверь, он лицом к лицу встретился с Сашей.
— Проявил? — спросил Саша.
— Проявил.
— Верни. — Саша протянул руку.
— Я не сделал отпечатков, — солгал Александр Александрович.
— А негативы? Где они?
— Остались в лаборатории. И давай уговоримся: я сам сделаю все отпечатки с тех снимков, которые у тебя по работе, а про снимки у Светланы забудем. Решено?
— Мне нужны негативы.
— Сделаю отпечатки, а негативы уничтожу. Завтра же. И нечего тебе в них заглядывать. Забудь про них.
— А ты заглядывал?
— Мельком. Невидаль! Я уж и забыл про них.
Они еще постояли друг против друга в коридоре, и Саша все всматривался в дядино лицо, стараясь ему поверить. Но в коридоре полумрак был, тускло горели лампочки, трудно было Саше разобраться в дядином лице.
— Ты меня не обманываешь? — спросил Саша.
— Нет, Сашок. — Дядин голос был искренен.
ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ
ПОСЛЕДНЯЯ ЛИНИЯ
В это утро тетя Настя прощалась с больницей. Она готовилась к этому часу давно. Но все тянула, откладывала, перемогаясь с ногами. Ковыляла, палочкой обзавелась, а все шла на работу. Ей бы лишь до больницы добраться, там ей легче делалось, там она втягивалась забывала свои опухшие ноги, к полудню и палочку отставляла. И так день за днем. Но уж очень трудно становилось добираться до больницы. Иной раз на такси подкатывала. Это медицинская-то сестра. Не по чину. Не по карману. Да и такси не всегда поймаешь. Опаздывать же было нельзя. Либо работай, либо не работай.
Тянула, откладывала, но назначила день. И с самого утра пошла прощаться с больницей. Она знала, что ей готовят проводы, что девчата что-то такое придумали, что даже стенную газету специально изготовили, где все статьи про нее одну и все рисунки тоже про нее одну. Ну, пусть их. К тому мигу, когда ее станут провожать всем отделением — и врачи тоже что-то придумали и больные, из выздоравливающих, тоже, — к тому мигу последнему ей надо было подготовиться, чтобы встретить его твердо, без слезиночки. А для этого надо было побыть одной. Надо было походить, попрощаться. Надо было выплакать свои слезы, пока никто не видит. И она шла, шла, ковыляя, опираясь на палку, шла через парк больничный привычными, ею будто одной и вытоптанными тропами, шла и прощалась тут со всем, что было ее жизнью, всей жизнью от девчачьей поры и об нынешний последний день. Сколько она тут? Да пятьдесят два года. Вон сколько, пятьдесят два года. Девчонкой пришла, и старухой уходит. И знает, что долго уже не проживет, знает, слышит в себе эту смертную уже усталость, не обманывается. Да и ей ли не знать, когда смерть подходит. Она со смертью этой всю жизнь и провоевала. Все ее уловки изучила, все подлости, всю дрянную ее душонку. Да, сестра она, всего только милосердная сестра, но и врачи, кто поумнее, побывалее, кто дело знает, с ней советуются. Когда где рубеж, когда кризисное состояние, глядь, и взглянут на нее, на тетю Настю. Как, мол, она считает — протянет ли больной, жилец ли? А она поглядит, поглядит — ей анализы эти не нужны — и скажет свое мнение. Ей важно, какие глаза у больного, есть ли в них твердинка. Ей важно, какая кожа у него, живая или сдалась уже, выкрасилась серым смертным цветом. Ей малые приметы нужны: как волос лежит на голове, как ладонь сжалась, как ресницы вскинулись. Это все говорит с ней, и это все и со смертью говорит. Смерть — она разговаривает, и она тут, рядом, хоть ее и не видно. Она всегда поспевает в свой час. На старинных рисунках ее даже рисовали, смерть эту, с лицом скелета, в старушечьей косынке и с острой, колкой косой, от которой, как траве в поле, не увернуться. Не похоже рисовали. Она не старуха-скелет и не с косой за плечом. Она ватная, душная, липкая она. Не косой она взмахивает, а наваливается. И ее надо оттаскивать, отдирать, повисать на ней надо, чтобы сползла, проклятая, с человека.
Думала обойти всю территорию, да где там. Когда-то через весь парк пробегала и не запыхивалась, а сейчас — шаг да шаг — и остановка. Но все же она дошла до той скамьи, где с Василием первый раз встретилась. Нет его, унесла война. Приятель его — вон он, так в санитарах весь век и протянул, спился и сгорбился, без пути человек, а Василия нет. Был бы он, ей бы сейчас легче было прощаться с больницей, не в одиночество бы уходила. Она села на скамью, не села, привалилась к ней, перевела дух. А уж санитар этот углядел ее, уже заспешил к ней, отшвырнув на ходу папироску.