— Что, тетя Настя, в такую даль забрела?
— На тебя, Михалыч, поглядеть.
— Или не нагляделась за столько-то лет?
— Нагляделась, а еще разок надо.
— Ну, гляди.
— Вот и гляжу.
— А в мыслях про него все, про Василия?
— Угадал.
— Да, пролетела наша жизнь, Настя, пролетела.
— У тебя разве пролетела? Она у тебя проползла.
— Не укоряй. Что я — санитар, что ты — сестра, не все ли едино?
— Нет, не едино. Не в звании дело, это верно, а не едино. Человек должен знать, зачем жизнь прожил. Ты — знаешь?
— А как же! Прожил, чтобы прожить.
— Вот. И не знаешь. Человек должен так жизнь прожить, чтобы от него людям польза была. При больнице, при смерти, а смысла жизни не углядел. Пропил, что ли, смысл свой?
— Все учишь? Пропил! Значит, так жизнь легла, так покатилась.
— А ты бы уперся, не на саночках катался. Не с горки.
— В другом бы месте работал, может, и уперся б. А то, сама знаешь, рядом со смертью и жизнь не жизнь.
— Я этого не знаю. Как это не жизнь? Самая у нас тут жизнь. Эх, дурной ты!
— Уже ноги не держат, а все ты без мира к людям.
— К людям я с миром. Я таких, как ты, не люблю. Бог тебе долгую жизнь дал, у других отнял, а тебе отпустил, а ты ее на водку выменял. Справедливо ли? Вместе с Василием пришли в больницу, а где он, а что ты?
— Живой, и ладно.
— Живой? — Тетя Настя оперлась на палку, оттолкнулась от скамьи, побрела дальше.
— Или не живой?! — крикнул ей вслед санитар. — Ты — ответь! Жить мне долго еще?! Ты про это знаешь! Ответь!
Тетя Настя остановилась, оглянулась:
— А ты и не жил.
— Недобрая ты! — крикнул санитар слезливо и истошно. — Всегда такой была!
— Нет, я добрая, — тихо отозвалась тетя Настя. — Такой и умру. Скоро.
Ничего она не видела, слезы текли, застили глаза. И ноги отказывались держать, только палка и выручала.
— Слышь, Михалыч, — позвала она. — Помоги-ка мне дойти до корпуса.
Он подбежал, подхватил, полуобнял, как больных ведут, повел.
— А знаешь, — сказал он, — знаешь, Настя, как я к тебе всю жизнь…
— Молчи. Я знаю. Я Василию слово дала.
— Вот ты какая! — Он укорял ее. — Вот ты однолюбка какая! Эх, тетя Настя! Настенька!..
Она подняла к нему лицо, глянула зорко сквозь щелочки, посоветовала:
— Не слабей. В тебе еще жизнь есть.
— Бессонница у меня. Седуксен горстями глотаю. Может, еще что присоветуешь? Новинку какую?
— Присоветую.
— Ну?
— С пьянством кончай. Обрубай.
— Новинка!
— Именно, что новинка. Глянь, девчата бегут, засмеют нас, старых. Идем, как нынешние, обнявшись. Сними руку.
— Не сниму, упадешь.
— Нет, я отдышалась. Сними, говорю.
— Не сниму.
Катя, Маргарита, все сестры из корпуса белой звонкой стаей налетели на стариков, обступили, подхватили, понесли почти.
— Как хорошо, что вы вместе! — шепнула тете Насте Катя. — Столько лет ссорились — и вдруг вместе. Помирились?
— Примирились…
Вчера вечером Саше позвонила Катя и проговорила далеким голосом:
— Молодой человек, а вы слово не держите. Где ваш альбом? Нам завтра тетю Настю провожать, а вас нет и нет.
— Катя, это ты?! — крикнул Саша. — Откуда ты?!
— Я из Раздоров. Нам завтра тетю Настю провожать. Вы готовы?
— Готов! — крикнул Саша. — Когда приезжать? Почему тебя так плохо слышно?
— Зато тебя хорошо слышно. Веселый! Приезжай завтра к двенадцати. Ждать?
— Обязательно! Катя, ну как ты живешь?
Но она повесила трубку. Там, в своих Раздорах, она опустила небрежно на аппарат трубку, кликнула своего Бимку и сбежала по ступенькам террасы в сад. Потом за калитку выбежала, пошла легким шагом мимо могучих сосен, держа путь к реке, навстречу катящемуся у земли почти солнцу. Какая она? Все тот же матросик в тельняшке, какой он снял ее тогда? Месяц прошел с того дня. Месяц — это много. День — и то много. Час всего — и то много. А тут целый месяц прошел. Может, она уже и замуж вышла за своего малорослого дипломата? Нет, тогда бы не позвонила. Почему, собственно? Она не ему звонила, ей альбом нужен. «Молодой человек…» Нет, она все же и ему звонила. Этот «молодой человек» ее и выдал. Уж больно безразличный тон. Но зачем он ей? У нее своя жизнь, он чужой ей, и у нее жених под боком, с которым они «вместе выросли». Некто Гоша Локтев. «Мы — Локтевы». Гордый парень. Гордится, как дворянин какой-нибудь, своим происхождением. Славный род Локтевых! Ныне отпрыск этого славного рода собирается делать политику. А в жены себе Локтев-дипломат берет Катю Савельеву, тоже славного рода девицу. Один дед чего стоит.