— Что ты надо мной витаешь, как архангел Гавриил? — беспокойно шевельнулась тетя Настя.
— Нет, он больше на быстрокрылого серафима смахивает, — сказал Михалыч, сидевший на табурете неподалеку от тети Насти, как оно и полагается ближайшему другу юбиляра. — Терпи, Настя, тебя еще и для кино снимать будут.
— Зачем? — испугалась тетя Настя.
— Век телевидения, — сказал Михалыч.
— Катя, вручай альбом! — приказал Саша, нацеливаясь. — Потом вклеите в него концовку. Миг этот, когда альбом вручался юбиляру.
Катя послушно взяла со стола альбом, раскрыла его, поднесла к тете Насте.
— Это от нас, тетя Настя, от ваших учениц.
— Ой, спасибо, спасибо. — Тетя Настя наклонилась над альбомом, а Катя начала переворачивать страницы с фотографиями.
Все сгрудились над альбомом, всем было интересно, что там такое наснимал фотограф. И увидели свою больницу. Проходную увидели, ворота, дорожки, по которым столько хожено-перехожено, свои корпуса с белыми занавесками на окнах, знакомые, как родные люди, деревья. И людей увидели, себя. И даже трех собак, резвившихся у кухни. Собственно, вот и весь альбом. Все знакомое, будничное, каждодневное. И ни единого снимка, где бы человек хоть приосанился немного, зная, что его фотографируют. Нет, всех этот бойкий малый застал врасплох, снял, когда и не думали. Михалыча вот чуть ли не на карачках снял, а девчат с выбившимися из-под косынок волосами, с открытыми ртами, на полуслове.
Загудели зрители, запротестовали. Всяк о себе. Не то! Не так! А вот тетя Настя про каждую страницу, встречая и провожая ее, только шептала:
— Спасибо… Спасибо…
Когда последняя страница была перекинута, тетя Настя сама взялась за альбом, наново стала его перелистывать затрясшимися вдруг руками.
— Спасибо… Спасибо… Лучшего подарка и ждать не могла…
Все увидели, как слезы выкатились на ее щеки, как заблудились в морщинах. Тетя Настя перемоглась, не дала слезам волю. Но и громко заговорить не сумела, все шепотом:
— Думала, не увижу больше свою больницу, а вот увидела. Спасибо… Спасибо…
Катя взяла ее за руки, сказала зазвеневшим голосом:
— Я большую речь придумала, всю ночь придумывала, но… Нет, ничего я говорить не стану. А можно я вас просто поцелую, Настасья Ивановна? Руки ваши добрые, милосердные ваши руки… — И Катя наклонилась и поцеловала морщинистые, с набухшими венами, руки тети Насти.
Приготовившийся снимать Саша упустил этот главный миг, который и должно было снять, он упустил его, как фотограф, забыв нажать на кнопку, он на Катю смотрел, дивясь ей, радуясь ее душевному движению, простоте и ясности ее поступка. Верно, никакие сейчас не нужны были слова, и только так и можно было поступить — поцеловать эти старые руки. А потом прижаться головой к старой голове и затихнуть. И правильно, — все так! — что девчата вокруг вдруг в слезы ударились и даже этот заматерелый старик стал растирать ладонями задрожавшие щеки. Все так! Не так, не по профессии, было лишь то, что Саша забыл спустить затвор, завести и снова спустить, что он этот миг и проворонил.
— Повторить! — вскрикнул Саша.
Да где там, разве такое повторишь? Он и сам понял сразу, что это невозможно. Он соскочил с подоконника, рукой махнув на свои тут обязанности. Он больше не был тут фотографом, он был со всеми, как все. И он придвинулся поближе к Кате, постарался встать рядом с ней, чувствуя, что оттаивает у него душа, что ему хорошо, ясно, просто сейчас, что выбралась из него хмурь и ушла.
С Катей он еще с глазу на глаз поговорить не успел. Он прикатил в больницу к двенадцати, и сразу нашлась для него работа по стенной газете. А потом сразу в комнату набился народ, и он только и успел, что сказать Кате: «Здравствуй!»
Теперь он стоял совсем рядом с Катей, краешек ее косынки, когда она вскидывала голову, ветерком промахивал по его губам, не позволяя до себя дотронуться. А завитки волос, выбившиеся из-под косынки, ничего хорошего не обещали, были они круты, с норовом. Катя и поглядела на него, когда они встретились, издали как-то. Ну, приехал фотограф, вот и все.
Вдруг Катя обернулась.
— Ты какой-то другой стал, — сказала она тихо. — Хуже.
— Почему? — Он так обрадовался, что она обернулась, что над словами ее не стал задумываться.
— Не знаю. Хуже. Что-нибудь случилось? Как ты этот месяц прожил?
Теперь он задумался над ее словами, и радость прошла.
— Нормально прожил, — сказал он.
— Ненавижу это слово — нормально! Оно ничего не говорит, а значит — врет. Ты спешишь?
— Нет.