Саша вскинул к глазам аппарат, он не мог не снять этого человека, такую удивительную в нем перемену. Саша уже был пленником своего аппарата, уже был пленником своей профессии. Он щелкнул затвором. И еще раз щелкнул, снимая Катю, ее отсутствующие глаза, будто и она тоже его не узнала.
Под щелканье затвора Сергей Сергеевич пришел в себя, узнал Сашу, улыбнулся, сказал, напоминая:
— Марш отсюда… Они и вправду кусачие…
— Марш! Марш! — спохватилась сестра-старшина, бросаясь к двери, надвигаясь мощным торсом на Сашу.
Катя долго не появлялась, и Саша, то в машине сидя, то прогуливаясь возле больничных ворот, уже как бы стал частью пейзажа, уже успел познакомиться и побеседовать и с дежурной в проходной, и со стражем ворот — это были другие люди, не те, которых он тут встретил в первый раз, — и он и их снял, хотя альбом уже был сделан, вручен. Но он снимал сестру в проходной и сторожа у ворот не из вежливости и не от скуки. Он решил, что добавит эти снимки к альбому. Вместе с теми, которые сделал, когда чествовали тетю Настю. Вместе с теми двумя снимками, которые вырвались у него, — иначе не скажешь, вырвались, — когда стоял он на пороге третьей палаты. Вот только получились ли они? Он не думал о них, когда спускал затвор, не прицеливался, не соображал, как и что. Просто снял Сергея Сергеевича и снял Катю. И все, что еще было там вместе с ними, что вобрал в себя объектив. Хорошо, если объектив умно глянул, зорко, помогая своему хозяину, угадывая его волнение, даже смятение. Есть они — умные объективы, умные камеры, которые так привыкают к рукам и глазам человека, работая с ним, что начинают уже и мысли его угадывать. Хорошо, если снимки эти получились. Просто страшно стало от мысли, что они могут не выйти. Проявит пленку — а их нет, совсем нет, не вышло ничего. Или же что-то там в тумане обретается, без глаз, а потому и без мысли. Если так случится, если эти два снимка не состоялись, он себе этого не простит. Есть случаи, когда фотограф не смеет ошибаться. Как врач? Ну, не та мера ответственности, а все-таки. Вспомнился хрестоматийный пример, когда кинооператор, летевший на У-2, который сопровождал гиганта авиации той поры «Максима Горького», зажмурился и бросил камеру, когда самолет-гигант стал разваливаться, падать. Оператор обязан был снимать, эти его снимки могли бы пояснить причину катастрофы, но оператор пал духом перед страшным, он зажмурился, выронил камеру. Этого оператора, кажется, потом простили. Ну, слаб человек. Но он наверняка сам себя не простил. До конца своих дней. Он тогда изменил профессии, самого себя потерял. Это самому себе не прощается.
Да, все новые снимки должны продлить альбом тети Насти, расширить его. Особенно важны те два снимка, когда схлынул праздник, когда началась работа. Их там работа, которую и работой трудно назвать. Вытаскивать человека из смерти — разве дело это можно назвать работой? Только бы вышли эти два снимка! Только бы так оказалось, что помогли ему в те мгновения объектив и камера, вся автоматика помогла и в аппарате и в нем. Автоматика в человеке, когда он работает, — это и есть тот главный признак, который говорит, что пришла к нему профессиональность. Пришла она к нему? Те два снимка, если они получатся, и на это дадут ответ. Он подумал, что никогда еще так серьезно не раздумывал он о своей работе фотографа, как вот сейчас. Из-за тех двух снимков? Из-за этой больницы, возле которой ждет Катю? Из-за этой самой Кати, которой все нет, которая никак не может отойти от своего Сергея Сергеевича? Да, все вместе сошлось, все как-то удивительно одно от другого стало зависеть. И было трудным, тревожным. Вот и этот парень, удивительный человек по имени Сергей Сергеевич, — он тоже тревогой обернулся. Что за человек? Откуда такие берутся? За несколько всего минут он в нескольких обликах открылся. Не угадать такого. Прост? Не то. Сложен? Не то. Старомоден? Не то. Современен? Не то. А что же тогда — то?
Надо будет расширить альбом для тети Насти и, добавив в него новые фотографии, спокойно, не спеша перелистать. Для себя перелистать. Может, что-то и прояснится тогда и про этого Сергея Сергеевича. Вот, простое дело — фотоальбомы эти, которые столь ловко умел изготавливать его дядя, а оказывается, что нет, не простое дело. Их надо как-то по-другому складывать, не по хронологии, что ли, а в разные заглядывая стороны, возвращаясь иногда, кружа иногда на месте, когда не знаешь, куда двинуться, и вдруг шагаешь, но совсем не туда, куда намеревался. Эти альбомы про жизнь людей должны рассказывать, а жизнь — не прямая линия. В них характер должен чувствоваться. Чей характер — фотографа? И его, конечно. Но прежде всего того человека, который является главным лицом альбома. Вот уже два характера. А время, которое войдет в снимки, потому как камера всегда снимает еще и время, — это ведь и еще один характер? Вот тебе уже три характера. Подумать, так и еще наберется этих характеров. И все для одного всего фотоальбома. Он подумал, что альбомы эти должно создавать, как книги. И он не удержался и тут же подумал о себе с похвалой, что здорово это все у него складывается в голове, что он еще покажет класс. Приятно было думать о себе с похвалой. И вообще хороший выдался день, какой-то особенный, с глубиной, со значением. Кажется, даже солнце про это знало, не палило без удержу, давало подумать.