Хорошо было ждать Катю. Хорошо было все время помнить, что она сейчас появится. Оказывается, и ждать бывает радостно, хотя, кто же не знает, что ждать и догонять — нет ничего хуже. Но известно также, что нет правил без исключений. Хороший день выдался, чистый какой-то, с высоким небом. Снова вспомнилось про соколиную охоту, снова Катя увиделась в той поре, выбежала из той дали ему навстречу, протянула руки.
— Ты уснул? — спросила Катя. Она стояла у раскрытой двери машины и, протянув руку, касалась ладонью его лба. — Не напекло?
— О, Катя! Знаешь, а я решил нынче не пускать сокола, жалко стало птичек.
— Каких птичек?
— Забыла? — Закинув голову, он смотрел на нее, едва удерживаясь, чтобы не потянуться к аппарату. — Сама же велела мне птичек наготовить для боярской трапезы. Седлай коня, сказала, да езжай на Соколиную гору.
— А, ты в четырнадцатом веке?
— Там. И ты там, если снять тебя с нижней точки, так, как я тебя сейчас вижу.
— А как ты меня сейчас видишь?
— Губы и ноздри. И ресницы.
— Только-то?
— Это очень много. Тут весь твой характер.
— Какой?
— Той девушки, которая велела мне седлать коня. Гордая, неприступная, но если полюбит… Слушай, а почему ты тогда отгородилась от меня, запрезирала?
— Напекло все-таки. И не удивительно, солнце-то прямо в лоб.
— Ты это из-за того дядьки, который полез ко мне обниматься? А моя вина в чем?
— Он тебя, как родного, обнял. Трофимов-второй! Разве можно с такими людьми дружить? А твой дядя, по-видимому…
— Мой дядя кого только не знает на Москве. Профессия такая.
— Профессия… Ну, поехали? Нет, я не отгородилась, не запрезирала. Ты тогда зря умчался. — Она обошла машину и села рядом с ним. И вдруг опять протянула руку и коснулась ладонью его лба. — Прости, я неправду сказала. Ты каким-то чужим мне тогда показался. Купчиком каким-то рядом с купцом. Прости.
У нее твердая была ладонь, и кончики пальцев у нее были шершавыми. И каким-то лекарством, иодом, кажется, пахло от ее ладони. Издали пахло, как издали вдруг прильнет к ноздрям запах молодой травы. Саша схватил Катину руку и прижал к губам.
— Пусти, — сказала Катя. — Пусти, слышишь? Ты стал другим. — Она вырвала свою руку, стала ее разглядывать, заговорила с ней: — Обрадовалась? Думаешь, он одну тебя так целует? Вот ты и дурочка. Так парни из армии целовать не умеют, они так целовать не обучены. Вот ты и дурочка, если обрадовалась.
— Я служил в ракетных войсках, — сказал Саша. — Там почти все с десятилеткой и даже с незаконченным высшим. Всему обучился.
— Да, конечно, — сказала Катя руке. — Он находчивый, язык у него подвешен очень хорошо, но нет, ты не верь ему, не верь.
Саша тронул машину, сторож в воротах помахал ему. Это был не хмурый старик, а совсем молодой и веселый парень, пристроившийся к больничным воротам на лето, чтобы подработать. И вот уже и ворота другие, не хмурые, не гнетущие.
— У вас сегодня, похоже, молодая смена на вахте, — сказал Саша. — Даже вот вахтер. Катя, а он у тебя действительно молодец.
— Вахтер? — спросила Катя. — Говорят, он учится на философском. Представляешь, философ у больничных врат. Подрабатывает, но с чувством стиля. Верно?
— Я не о нем. Я о твоем Сергее Сергеевиче.
— Так ведь не похож. Я ему сказала потом, как ты это ляпнул: «Не похож!»
— А он что?
— Он странно ответил. Рад, сказал, такой оценке. И попросил разузнать при случае, на кого же он, по-твоему, похож?