Повторив, мужчина сам взял меня за руку и помог встать, развернул к себе спиной и снова обнял, на этот раз сразу обеими руками. При этом его касания я ощущала поскольку постольку, словно моя поверхностная чувствительность снизилась минимум в три раза.
И об этом я тоже сказала.
— Это нормально, — успокоил меня Егор. — Стихия камня — это именно мощь, броня и минимальная чувствительность. Чуть позже ты научишься оставлять то, что тебе надо, я покажу. А теперь расслабься. Я снова начну, а ты подхватывай. В третий раз будешь делать сама, уверен, у тебя всё получится.
Немного позабавили его слова, словно он разговаривал с ребенком, утешая и подбадривая, но в то же время я была благодарна ему за это поразительное терпение и деликатность.
Это было так приятно…
В итоге с какими-то десятью ядрами мы провозились до самого обеда, прервавшись лишь раз, когда мне позвонили с незнакомого номера — это оказался очередной кредитор отца. Некий Красильников, который хотел обратно свои восемьдесят тысяч. Предложила ему подойти ближе к вечеру и мужчина согласился.
При этом вплоть до восьмого ядра включительно дело шло отлично, хотя с каждым новым поглощением я ощущала себя всё меньше женщиной, всё больше камнем. Бесчувственным, неповоротливым, но мощны-ы-ым… Аж дух захватывало!
Поглотив девятое ядро, я ощутила некий неприятный дискомфорт в сердце, однако решила умолчать, подозревая, что тогда Стужев не даст поглотить мне десятое, но циркуляцию провела сама и без колебаний — стоило понять принцип, как это стало для меня элементарным.
Правда времени отнимало много, но тут уж ничего не поделать. Лучше потерять час сегодня, чем потом кусать локти, что упустила что-то действительно важное.
А вот поглощение десятого ядра не задалось… Поначалу всё пошло, как и в предыдущие разы — камень размягчился и начал впитываться, утяжеляя мои и без того обманчиво неподъемные конечности, затем добрался до позвоночника, внутренностей, сердца и мозга… И я поняла, что всё, чем я занималась раньше — тлен.
Суета — тлен. Стремления — тлен.
Дыхание — тлен…
Сердце стукнуло в последний раз и остановилось. Замер мозг. Дышать больше не было смысла.
Моё тело прямо на глазах покрылось гранитной коркой, которая становилась всё толще и толще, пока я не превратилась в каменную глыбу, и это было чудесно.
А остальное тлен…
Прекрасна лишь вечность.
— Полина! — моментально напрягся Стужев и подскочил ко мне, кладя руки на те места, где под толстой каменной прослойкой находились плечи. — Зараза!
Это он мне или ситуации?
— Полина, не усугубляй! Запускай регенерацию! Убирай броню! Дыши, черт тебя возьми!
Он кричал, требовал, угрожал и даже тряс, мешая мне насладиться умиротворением вечности, так что я глухо заворочалась в своём уютном коконе, тем самым выражая недовольство, но этот бессовестный «Витязь» затряс меня лишь сильнее, начиная откровенно раздражать своей суетой, и пришлось принять меры.
Я отмахнулась.
Это не помогло.
Я отмахнулась ещё! И ещё! И ещё!
Ну что за зудящая мошка? Бестолковый комар! Мотылек-однодневка!
Доставучий, приставучий…
Ай!
— Попалась! — прошипели мне на ухо с подозрительным зловещим предвкушением, когда мой обманчиво крепкий, мощный и непробиваемый доспех лопнул, как перезревшая тыква, разлетевшись по комнате острыми осколками, а я сама оказалась в крепком мужском захвате. — Всё-таки ты действительно Зараза! Какого черта, Полина⁈
— А чего сразу Полина? — пробормотала я с нескрываемой досадой, но прежде всего на себя, ведь поддалась на такую глупую уловку стихии, о которой не раз читала, но никогда не думала, что это постигнет и меня. Ведь у меня стальная воля! Оказалось, что не очень… — Ну, расслабилась чуток. Кто ж знал, что наши чаяния так схожи?
— Тебе жить надоело? — мрачно процедил Стужев.
— Не утрируй, — поморщилась и дернула плечом. — Отпусти. Я в порядке.
— А вот не уверен, — всё ещё раздраженно произнёс мужчина, хотя хватку ослабил и, приподняв мой подбородок пальцами, внимательно изучил лицо. — Кошмар.
Я даже напряглась. Больно уж взгляд у него был выразителен.
— Я стала чудовищем? — попыталась пошутить, но вышло до отвращения жалобно.
— А я думал, ты уже была им, — довольно зло пошутил (а пошутил ли?) Стужев.
Уголки моих губ опустились, стало так обидно…