Дубинкой отобранной с разворота приложил как следует, и он на комод повалился со страшным грохотом.
Поднялся я на ноги, а мужик за мной развернулся — ничем его не прошибёшь. Здоровый шкаф, прёт на меня, ручищи расставил. Верочка на постели сидит, простынкой прикрылась, глаза как блюдца. Но не кричит — край простыни в рот сунула, прикусила, только скулит тихонько сквозь зубы.
Видно, боится скандала.
Бросился мужик на меня, я быстренько через кровать перекатился (Верочка аж простынёй подавилась) и скакнул к двери. Тут вдруг мне как прижгло спину — там, где печать. От боли аж в глазах потемнело. Споткнулся я, на четвереньки упал, и вовремя — сзади просвистело. Не то кастет, не то кулак. Если бы не упал, прощай, Димка.
Сквозь туман в глазах увидел — у двери кто-то стоит. Разглядел только силуэт человека. И вдруг я очень ясно понял — он это колдует. Как тот гоблин в переулке, когда пытался мне своей магией недоброе сделать.
Сейчас то же самое, только гораздо сильнее.
В один миг у меня всё это в голове нарисовалось. Страшно стало — не передать словами. Аж волосы дыбом. И спина горит невыносимо.
У кого-то в такие моменты вся жизнь перед глазами проносится, а у меня спасительная идея вспыхнула: если болеутоляющего нет под рукой, можно сконцентрироваться. Вроде медитации. Концентрируешь всю свою боль в одной точке, можно даже на кончике пальца, или в точке воображаемой — и отстраняешься. Вроде есть она, и вот её нет. Боль — отдельно, ты — отдельно.
Как я это сделал, сам удивляюсь. Но получилось, наверно от испуга.
Боль сразу резко ослабла, обернулась щекоткой и ушла. Я продолжал её чувствовать, но как под наркозом у зубного. Как будто не у меня болит, а у другого — за стенкой.
Всё это заняло буквально какие-то секунды, хотя мне показалось, что прошла вечность.
Тот, у двери, ко мне шагнул. Скомандовал:
— Держи его!
Его здоровенный напарник цапнул меня за шею своей лапищей. Вернее, хотел цапнуть. Я дубинку (она у меня от боли из руки выпала и рядом валялась) подхватил и ткнул от всей души. Здоровяк всхрапнул и обмяк возле кровати. А я, не медля ни секунды, в прыжке врезался колдуну головой в живот, и мы на пол рухнули возле двери.
Он, гад, ловкий оказался. Выворачивался, как угорь. Но Димка Воронков тоже не промах. Уселся на него, ухватил за ногу и на болевой.
Будь мы в спортивном зале, он ладошкой похлопал бы — сдаюсь, отпустите! Но тут не зал, и мы не на соревнованиях. И о таком способе мой противник, ясное дело, не слышал даже. Не выдержал он, взвизгнул, задёргался.
А я ему:
— Говори, тварь, кто ты такой?
Он визжит, башкой мотает. Я сильнее его прижал.
— Отпусти! — кричит. — Я всё скажу!
Ага, отпусти его. Чтобы он опять колдовать начал.
— Говори так. Ты маг, колдун?
Он аж хрюкнул подо мной.
— Нее-е-ет, не-е-ет, — и весь трясётся.
— Не ври, — говорю, — я сам видел, ты меня магией долбанул. За это я тебе сейчас ногу в трёх местах сломаю.
— Дмитрий Александрович! — это моя Верочка опомнилась. — Отпустите их, ради всего святого! Вы так шумели, сейчас все соседи сбегутся! Городовые придут!
Вот чёрт, и правда. Мне-то не очень страшно, а вот подружку подводить ни к чему. Но и отпускать колдуна тоже не хочется. Только говорить начал…
А этот гад почуял, что я задумался, и зашептал так, что только мне слышно:
— Сегодня, после пятого звона часов, в чайной у Сытого Гобби… Приходите, я тоже буду.
— Врёшь, — говорю, и ногу ему потянул.
— Ай-й-йй! Вавила, стой, не трогай его! — это он дружку своему. Тот оказывается, очухался, и ко мне уже подбирался. — Клянусь, приду один. Никакого вреда вам не причиню. Даю слово — как своему брату.
Не понял, почему этот прыщ меня братом назвал, ну да ладно. Пошарил у него по карманам, выдернул часы на цепочке.
— При встрече отдам. Вали отсюда, и мальчонку своего забирай!
Отпустил колдуна-мага, тот в дверь метнулся. Вавила за ним.
Верочка с кровати спрыгнула и принялась одеваться.
— Дмитрий Александрович, уходить вам надо. И мне задерживаться не с руки.
— Погоди, — говорю. — Так это жених твой был или нет?
— Нет, я их первый раз вижу. Скорее, пожалуйста, очень вас прошу!
Расстались мы на улице. Верочка, снова прилично одетая, в шляпке и перчатках, пожала мне руку на прощанье. За углом её ждала коляска, в ней уже сидела давешняя подружка. Вместе с ними устроилась пышная женщина средних лет и знакомый мне широкоплечий лакей. Все они отгуляли в городе свой выходной, и теперь возвращались обратно, в загородный дом хозяев.